Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Хмурое утро. Кн.3
.pdf
Она бесстрашно приходила на собрания, где атаман отряда или сам Махно делил добычу, – всегда нарядная,
красивая, злая, – брала, что хотела. Иной мужик готов
был и поспорить с ней, – кругом начинался хохот, когда
она вырывала у него какую-нибудь вещь – шаль, шубу,
отрезок доброго сукна: «Я женщина, мне это нужнее,
все равно пропьешь, бандит, ко мне же принесешь ночью…» Она и меняла и скупала, держа для этого на возу
бочонок спирта.
Алексей раздумывал и не решался, покуда не пришла
радостная весть, что Скоропадский, оставленный немцами и своими войсками, отрекся от гетманства, в Киев
вошли петлюровские сичевики и там объявлена «демократична украинска республика». Одновременно с этим
с советского рубежа двинулась украинская Красная Армия. Это уже было совсем надежно.
Алексей, без огласки, ночью пригнал из степи коней,
разбудил Матрену и Катю и велел собирать завтракать,
покуда он запрягает; сытно поели перед долгой дорогой
и еще до рассвета, в тумане, тронулись грунтом домой,
в село Владимирское.
Трудно было бы узнать в Кате Рощиной, ехавшей на
возу, в нагольном полушубке, в смазных сапогах, со щеками, обветренными, как персик, прежнюю хрупкую барыньку, готовую, кажется, при малейшем наскоке жизни
поджать лапки, вроде божьей коровки. Полулежа на сене, она подстегивала лошадь, чтобы не отставать от пе-
211
редней тройки, которую вел Алексей, пуская иногда рысью соскучившихся караковых. Задний воз вела
Матрена, не доверявшая ни одному человеку – ни пешему, ни конному.
Степь была пустынна. Кое-где в складках оврагов белел снег, снесенный туда декабрьским ветром с меловых
плоскогорий. Кое-где из-за горизонта поднимались ржавые пирамиды шахтных отвалов. В краю, покинутом оккупантами, еще не начиналась жизнь. Много народу
с шахт и заводов ушло в красные отряды и воевало теперь под Царицыном. Многие бежали на север, где у советских рубежей формировались части украинской
Красной Армии. Дороги заросли, на брошенных нивах
стоял бурьян, в котором кое-где желтели конские ребра.
В этих местах редко попадалось жилье.
Матрена повторяла деверю: «Держись от людей подальше, хорошего от них не жди». Алексей только посмеивался: «Ух, зверюга… А что была за бабочка – медовая… Хищницей стала, Матрена моя дорогая…»
У Кати для раздумья времени было досыта. Потряхивалась на возу, покусывала соломинку. Она отлично понимала, что везут ее в село Владимирское как добычу, –
для Алексея Ивановича, может быть, самую дорогую изо
всего, что было у него на трех телегах. Чем иным была
она, как не полонянкой из разоренного мира? Алексей
Иванович поставит на своем пепелище хороший дом,
огородит его от людей крепким забором, спрячет в под-
212
полье все свои сокровища и скажет твердо: «Катерина
Дмитриевна, теперь одно осталось – последнее – слово
за вами…»
Как сожженный войною город – кучи пепла да обгорелые печные трубы, – такой казалась ей вся жизнь.
Любимые умерли, дорогие пропали без вести. Недавно
Матрена получила письмо от мужа, Семена, из Самары,
где он сообщал, между прочим, что заходил по указанному адресу на бывшую Дворянскую улицу, – никакого там
доктора Булавина нет, никто не знает, куда он делся с дочерью. У Кати остались только два человека, жалевших
и любивших ее, как приставшего котенка, – Алексей
и Матрена. Разве могла она в чем-нибудь отказать им?
Ей, пережившей такие годы, длительные и наполненные, как столетие, давно бы надо было стать старухой
с погаснувшими от слез глазами. Но щеки ее лишь румянил студеный ветер, и под бараньим полушубком ей было тепло, как в юности. Это ощущение неувядаемой молодости даже огорчало ее, – душа-то была старая? Или
и это тоже не так?
Матрена не раз разговаривала с Катей о том, что «Бог
уж связал ее с ними, один Бог и развяжет». Алексей ни
разу не принуждал ее к таким разговорам. Но было несколько случаев, когда он жестоко рисковал, выручая
Катю из прямой беды: поступал, как мужчина из-за женщины, которую бережет для себя. Катя не могла бы ему
отказать, – не нашла бы слов, оправдывающих ее не-
213
благодарность. Но ей хотелось, чтобы это как можно
дольше не случалось. Алексей Иванович был привлекателен – грубоватым прямодушным лицом, всегда будто
освещенным солнцем, невозмутимый и сильный, с негнущейся спиной и широкой грудью, с густой шапкой волос; смелый и рассудительный в минуты опасности, ласково-насмешливый и добрый с Катей. Но при мысли
о том, что настанет день, когда нужно стать близкой
ему, – Катя закрывала глаза, и все тело ее поджималось, будто в желании зарыться в сено на возу.
Однажды в обед свернули с дороги к речонке, разлившейся в этом месте в небольшую заводь, с остатками
свай водяной мельницы и полегшим камышом. Матрена
ушла за дровами для костра, Катя – к речке – мыть котелок. Немного погодя туда пришел Алексей. Бросил на
траву шапку и рукавицы, присел у воды около Кати, ополоснул лицо и вытерся полой полушубка…
– Руки застудите…
Катя поставила на траву котелок, поднялась с колен, – руки у нее застыли до ломоты, она стряхнула
с них капли воды и тоже стала вытирать их об овчину.
– Руки-то, чай, целовали вам в прежнее-то время, –
сказал он напряженно, недобро, выжидающе.
Она ясно взглянула на него, будто спрашивая, – что
с ним случилось? Катя никогда не знала силу своей красоты, простодушно считала себя хорошенькой, иногда
очень хорошенькой, любила нравиться, как птичка,
214
встряхивая перышками (когда на седой росе начнет отсвечивать розоватое солнце, поднимающееся между
стволами). Но то, что было ее красотой, что, как сейчас,
заставило Алексея Ивановича отвести сухо заблестевшие глаза, – оставалось ей неизвестным.
– Говорю, – руки-то смажьте, у меня в телеге под-
солнечное масло в склянке, цыпки наживете…
Под жестко-кудрявыми усиками на свежих губах его
была прежняя усмешка. Катя вздохнула облегченно, хотя и не вполне поняла, как близко на этот раз было то,
чего она так не хотела. От дремоты ли в сене на покачивающемся возу, от наступившего ли степного покоя
Алексей – как только Матрена ушла за дровами – стал
пристально глядеть на присевшую у воды Катю. И он
пошел туда, как мальчишка, что заслышал вдруг стук
валька на мостках, где какая-нибудь соседская Проська,
подоткнув юбку, желанно белея икрами, полощет белье, и он тайком пробирается к ней через лопухи и крапиву, жадно втягивая ноздрями все запахи, нежданно
ставшие дурманящими. Но тут Алексей Иванович не то
что оробел, – напугать его было мудрено. Катя взглядом покойных прекрасных глаз сказала: так нехорошо,
так не годится.
Он владел собой и не в таких пустых происшествиях,
все же руки его дрожали, как после усилия поднять жернов. Он взял с травы котелок:
215
– Что ж, пойдемте кашу варить. – Они пошли к возам. – Екатерина Дмитриевна, вы два раза были замужем, отчего детей нет?
– Такое время было, Алексей Иванович… Первый
муж не выражал желания, а я глупа была.
– Покойный Вадим Петрович тоже не хотел?
Катя сдвинула брови, отвернулась, промолчала.
– Давно хочу спросить… Практика у вас большая…
Как у вас эти сладкие-то дела начинались? Что ж, мужья, женихи-то, ручки вам целовали? Разговоры вокруг
да около? Так, что ли? Как это у господ-то делалось?
Подошли к возам, Алексей со всей силой швырнул на
землю сбрую, лежавшую на телеге, взял из-под нее дугу,
и подперев ею оглоблю, на конце стал подвязывать котелок…
– Вы с господского верха пришли, а я – с мужицкой
печи… Вот встретились на тесной дорожке. Вам назад возврата нет, аминь. Что еще не разворочали – до конца скоро разворочаем… Идти вам некуда, окромя нового хозяина…
– Алексей Иванович, чем я вас обидела?
– А ничем… Я вас хочу обидеть, да слов у меня не хватает. Мужик… Дурак… Ох, и дурак же я, мать твою… Вижу, вижу, – вы только и ждете – задать стрекача… За
границу – самое место для вас…
– Как вам не стыдно, Алексей Иванович, разве я чтонибудь сделала – так меня обвинять… Я обязана вам
всей жизнью и никогда этого не забуду…
216
– Забудете. Вы видели, как Матрена людей боится?
Я тоже людям не верю. С четырнадцатого года в крови
купаюсь. Человек нынче стал зверем. Может быть, он
им и раньше был, да мы не знали. Каждый из-под каждого – только и ждет – днище вышибить… А я – зверь, не
видите, что ли, эх вы, птичка сизокрылая… А я хочу, чтобы дети мои в каменном доме жили, по-французски говорили получше вас, – пардон, мерси…
Подошла Матрена с охапкой хворосту и щепок, бросила их под котелок, висевший на конце оглобли, и внимательно взглянула на Алексея и на Катю.
– Напрасно ее, Алексей, обижаешь, – сказала она
тихо. – Коней поил?
Алексей повернулся и пошел к лошадям. Матрена
стала укладывать щепки под котелком:
– Любит он тебя. Сколько я ему девок ни сватала, не
хочет… Не знаю уж, как у вас выйдет, – трудно вам обоим…
Матрена ждала, что Катя скажет что-нибудь. Катя
молча достала крупу, сало, расстелила на земле полог,
стала резать хлеб.
– Ты что же молчишь?
Катя, нарезая ломти хлеба, ниже склонила голову, по
щекам ее текли слезы.
Плодородные степи Екатеринославщины, падающие
к Черному и Азовскому морям, были новым краем. Это
была та Дикая Степь, где в давние времена проносились
217
на косматых лошадках, по плечи в траве, скифы, низенькие, жирные и длинноволосые; пробирались под надежной охраной греческие купцы – из Ольвии в Танаис;
двигались со стадами рогатого скота готы, кочевавшие
в огромных повозках между двумя морями; от северных
границ Китая, подобно тучам саранчи, вторгались сюда
многоязычные полчища гуннов, наводя столь великий
ужас, что степи эти пустели на много столетий; раскидывали полосатые армейские шатры хозары, идя от Дербента воевать днепровскую Русь; кочевали с бесчисленными табунами коней и верблюдов половцы в хорезмских
шелковых халатах, доходя до степного вала Святослава;
и позже топтали их легкоконные татарские орды, собираясь для набегов на Москву.
Людские волны прошли, оставив лишь курганы да
кое-где на них каменных идолов с плоскими лицами
и маленькими ручками, сложенными на животе. Екатеринославские степи стали заселяться хлеборобами –
украинцами, русскими, казачьими выходцами с Дона
и Кубани, немецкими колонистами. Новыми были в ней
огромные села и бесчисленные хутора, без дедовских
обычаев, без стародавних песен, без пышных садов и водных угодий. Здесь был край пшеницы и серых помещиков, хорошо осведомленных о заграничных ценах на
хлеб. Новым был и Гуляй-Поле – скучный городишко,
растянувшийся вдоль заболоченной и пересыхающей речонки Гайчур.
218
От станции до Гуляй-Поля было семь верст степью.
Рощин подрядил «фаэтон», который довез его до большого базара, раскинувшегося на выгоне. Тут же Вадим
Петрович стал торговать жареную курицу у нахальной
бабы, сидевшей растопыркой на возу среди деревенского добра, привезенного для продажи. Неумелая баба горячилась, то совала под самый нос покупателю свой товар, то хватала у него из рук, и бранила его визгливо,
и вертелась, озираясь, чтобы с воза не стащили чтонибудь. За жареную курицу она заломила пять карбованцев и сейчас же не захотела отдавать за деньги,
а только за шпульку ниток.
– Да ты возьми у меня деньги, дура, – сказал ей Рощин, – нитки купишь, вон ходят – продают нитки…
– Некогда мне с воза отлучаться, спрячьте деньги,
отойдите от товара…
Тогда он протолкался к чубастому военному человеку, увешанному оружием, который, шатаясь по базару,
потряхивал на ладони двумя шпульками ниток. Мутно
поглядев на Рощина, он прошевелил опухшими губами:
– Не. Меняю на спирт.
Так Рощину и не удалось купить курицу. На базаре
шла преимущественно меновая торговля, чистейшее
варварство, где стоимость определялась одной потребностью; за две иголки давали поросенка и еще чего-нибудь в придачу, а уж за суконные штаны без заплат продавец пил кровь у покупателя. Сотни людей торговались,
219
кричали, бранились, крутясь среди множества телег;
здесь же – на табуретке или просто на колесе – пристраивались парикмахеры с передвижным инвентарем;
моментальные фотографы, с ящиком-лабораторией на
треноге, через пять минут подавали клиенту сырую фотографию; слепые скрипачи собирали в кружок слушателей, не брезгуя залезть в карман к зазевавшемуся дурню… Все эти люди в самое короткое время готовы были
сняться с места, разбежаться и попрятаться, если начиналась серьезная стрельба, без которой в Гуляй-Поле не
проходило ни одного базара.
Пробираясь между телегами, Вадим Петрович попал
в праздную толпу около карусели; на деревянных конях
с немыслимо выгнутыми шеями и взлетами ног крутились, сидя важно, усатые люди в гусарских куртках,
в бушлатах, в кавалерийских тулупчиках, увешанные
гранатами и всяким холодным и огнестрельным оружием. «Шибче, шибче», – грозным басом повторял ктонибудь из них. Двое оборванцев из всех сил крутили карусель. Два гармониста играли «Яблочко», бешено
раздувая мехи, будто забирая в них всю ширь и удаль души махновской вольницы. «Довольно, слезай!» – кричали те, кто дожидался своей очереди. «Шибче!» – ревели крутящиеся на конях. И уже с кого-то слетела
папаха, кто-то в восторге выхватил шашку и размахивал
ею, рубя причудившегося гада. Тогда стоящие вокруг кидались и на лету стаскивали всадников. Начиналась воз-
220
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]