Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Хмурое утро. Кн.3
.pdf
– Ага, Дарья Дмитриевна, сон в руку… Есть ненависть, очищающая, как любовь… Ненависть – как
утренняя звезда на высоком челе… Есть ненависть
утробная, звериная, каменная, – ее-то вы и боитесь…
Я тоже ужаснулся, помню, в четырнадцатом году… рассказывали: русских застигла мобилизация за границей,
кинулись к последнему поезду… Деткам маленьким ручки отхлопывали вагонными дверями немецкие кондуктора… А сон вот к чему, – я его комиссару не стал бы
рассказывать, никому, кроме вас, и то уж в такую минуту. Бессилен я, кончено мое путешествие по земле. –
Он неожиданно всхлипнул. – Ружье мое не стреляет,
а только шипит.
– Ненавижу! – вдруг крикнула Даша и щепотью стала ударять себя в грудь. – Я видела, я знаю эти лица:
глаза несостоявшихся убийц, угри на щеках от вожделения, отвалившиеся подбородки… Сволочи! Тупые, темные… Таким нет, нет места на земле!..
– Спокойно, спокойно, Дарья Дмитриевна. Давайте
лучше посмотрим – вскипела вода в чугуне?
Даша быстро подошла к окошку, – в сизых сумерках
пробегали, нагнувшись, красноармейцы, с винтовками,
уставленными, как в атаку. Она разглядела даже лица,
напряженные до морщин. Один споткнулся, падая, пробежал и, взмахнув руками, выправился, обернулся,
оскалив зубы.
301
В степи взвилась ракета, раскинула зеленые ядовитые огни. Медленно падая, они озарили приникшие серые спины в окопах и близко, – саженях в двухстах, не
более, – поднимающиеся фигуры пластунов. Между ними бежал человек, крутя над головой шашкой. Огни погасли. В мгновенной черной темноте начался крик, усиливаясь, как грозовой ветер: «Уррр-а-а!..»
Телегин снял шапку, провел ладонью по мокрым волосам. Все, что можно было продумать, предусмотреть
и сделать, – сделано. Теперь начиналась психология
боя. Враг был, наверно, вчетверо сильнее, если считать
скопление его резервов, едва различимых в бинокль.
Всматриваясь, он по самые плечи высунулся в пролом в крыше. Вдруг хутор опоясался огнем выстрелов.
У Ивана Ильича все поплыло в глазах… То там, то там по
окопам сбивались кучки людей… Он стал было искать
шапку: «Черт, обронил такую шапку!..» И затем очутился уже внизу и побежал с кургана к окопам.
Первая казачья атака почти повсюду отхлынула,
лишь около кузницы, как и предполагал Иван Ильич,
бой разгорался. Там была свалка, дикие крики, рвались
гранаты. Он добежал до земляной стены сарая, где находился резерв, но его там не было, – красноармейцы,
не выдержав, распорядились сами и кинулись к кузнице
на подмогу. Туда же трусил рысцой, согнувшись под тяжестью мешка с гранатами, Иван Гора.
302
– Комиссар! – крикнул Иван Ильич. – Что делает-
ся! Беспорядок! Нельзя так!
Иван Гора только повернул к нему свирепый нос изпод мешка. Через два шага Иван Ильич увидел Дашу, –
она уходила в ворота, поддерживая бойца, ковылявшего
на одной ноге. Иван Ильич остановился… Поднял руку
с растопыренными пальцами. «Так, – сказал он, – так
вот я зачем шел…» Повернулся и побежал обратно к батарее.
– На батарее все благополучно?
– Как у Господа Бога в праздник. Здравствуйте, Иван
Ильич.
– Товарищи, – шрапнель… По резервам!..
Взобравшись поблизости на крышу, Иван Ильич
влип глазами в бинокль. Резервы, которые он давеча заметил с мельницы, приближались густыми массами. Он
закричал с крыши:
– Беглый огонь!
В свинцовых сумерках начали вспыхивать один за
другим шрапнельные разрывы. Ряды наступающих шарахались и шли. Все ниже и ниже лопались шрапнели
над головами их, – цепи шли. Поднялась ракета и повисла, как змея, огненными головками над рядами оловянных солдатиков, осеняя их молодецкий подвиг: погуляйте, братцы, нынче на большевистских косточках…
И только погасла – справа на востоке взвились подряд
303
три ракеты, распавшись красными огнями, мутными
и зловещими, по всему небу. Телегин закричал:
– Ответить ракетами: три красных подряд!
Буденновцы, подойдя в сумерках руслом плоского оврага, бросились на левое крыло наступающих неожиданно и с такой злостью, что в минуту ряды пластунов были
смяты, опрокинуты, и началось то страшное для пехоты
при встрече с конницей, от чего нет спасения, – рубка
бегущих. Огни ракет, поднимающиеся с хутора, освещали степь, где повсюду – смерть от свистящего клинка.
Люди на бегу бросали оружие, закрывали голову руками, – их настигала черная тень от коня и всадника, и буденновский кавалерист, пружиня на стременах, завалясь
влево, во весь размах плеча, рубил, и катилось казачье
тело под конские копыта.
Буденный, когда увидал, что уже по всему полю казачьи массы опрокинуты и бегут, придержал коня и поднял
шашку: «Ко мне!» Со съехавшейся к нему полусотней он
повернул и поскакал к хутору. Конь под ним был резвый.
Семен Михайлович скакал, откинувшись в седле, держа
клинок опущенным к стремени, чтобы отдохнула рука,
серебристую барашковую шапку сдвинул на затылок,
чтобы ветер освежал вспотевшее лицо и вольно гулял по
усам. Кавалеристам приходилось, поспевая за ним, шпорить коней. Проскакали по берегу пруда, где в полыньях
отражались падающие звезды ракет. Какие-то люди ки-
304
дались от всадников и прилегали к земле. Не обращая на
них внимания, Семен Михайлович указал шашкой туда,
где около кузницы все еще не могли расцепиться пластуны с качалинцами: та и другая сторона по нескольку раз
кидалась в штыки, отступала и залегала.
Буденновская полусотня рассыпалась лавой и, отпустив поводья, глядя на подпрыгивающую впереди серебристую шапку, налетела от пруда с пригорка на пластунов, – ни пулеметная очередь, ни выстрелы, ни
уставленные штыки не могли остановить храпящих от натуги коней. Что попалось под клинки – было порублено.
Семен Михайлович осадил коня только на улице хутора.
К нему торопливо шел Телегин. Семен Михайлович
не сразу ответил ему, – платком вытер лезвие, платок
этот бросил на землю, положил в ножны большую,
с медной рукоятью, шашку и, поднеся к виску прямую
ладонь, сказал:
– Здравствуйте, товарищ, с кем я говорю? С командиром полка?.. С вами говорит командующий группой
комбриг Буденный. Приказываю вам: оставить одну роту
для охраны обоза и раненых, с остальными силами и
с артиллерией немедленно наступать к станице, занять
ее и очистить от белоказаков.
– Слушаю, будет исполнено…
– Минутку, товарищ…
Он соскочил с коня, подсунул ладонь под подпругу,
ударил пальцами по губам коня, норовившего схватить
его за рукав, и протянул руку Ивану Ильичу.
305
– Потери большие?
– Никак нет.
– Это хорошо. А что – продержались бы своими си-
лами, кабы не мы?
– Да продержались бы, отчего же, огнеприпасов до-
статочно.
– Это хорошо. Ступайте.
– Боли в области живота окончательно прошли,
Анисья Константиновна, я даже не чувствую – где у меня живот… Так это неконструктивно устроено, – самый
серьезный аппарат, и никакой защиты… Шашка-то вошла не больше чем на вершок – и такое разрушение…
такое разрушение… Попить дайте…
Анисья сидела около него – утомленная, молчаливая.
Госпиталь помещался теперь в станице, в двухэтажном
кирпичном доме. В нем оставались только легко раненные да те, которых тяжело было везти, остальных несколько дней тому назад эвакуировали в Царицын. Шарыгин умирал. Так ему не хотелось умирать, так было
жалко жизни, что Анисья замучилась с ним. Она уже не
утешала его, – только сидела около койки и слушала.
Анисья встала, чтобы зачерпнуть кружкой воды из ведра и дать ему попить. Лицо его горело. Большие, синие,
как у ребенка, глаза не отрываясь следили за Анисьей.
Она была одета по-женскому – в белый халат; золотые
волосы, которые он часто видел во сне, завиты в косу
306
и обкручены вокруг головы. Он боялся, что она уйдет, тогда – только закинуть голову за подушку, стиснуть зубы
и слушать неровные удары крови, отдающиеся в висках.
Он говорил не переставая. Мысли его вспыхивали, как
в догорающей плошке огонь фитиля, – то лизнет по краям и поднимется и ярко осветит, то поникнет и зачадит.
– Некрасивая вы тогда были, Анисья Константиновна, старше вдвое казались… Подопрет рукой щеку и глядит, ничего не видит, – в глазах темно от горя… Однако
я нежалостливый, это я в себе вытравил… Жалостливые
люди – самые черствые. Надо один только раз в жизни
пожалеть… И стоп! – выключил рубильник… Сердце давай на наковальню, да еще раз его – в горящие угли, да
опять под молот… Такие должны быть комсомольцы…
Я тогда на пароходе собрал секретное совещание и товарищам разъяснил, что недостойно борцам за революцию
вас трогать… Латугин тогда завернул насчет судомойки…
Ах, Латугин, Латугин!.. Совсем не нужно это вам, Анисья
Константиновна… Подобрала вас революция. Налились
вы красотой, – не для него же… Это же тупик… Вопрос
этот надо ставить, надо бороться за этот вопрос…
Огонек его лизнул края жизни, измерил близкую темноту и поник. Шарыгин провел по губам сухим языком.
Анисья поднесла ему кружку. Он снова заговорил:
– Я знаю, за что умираю, у меня это не вызывает сомнений… Хочется мне, чтобы вы обо мне помнили… Я из
Петрограда, с Васильевского острова. Папаня мой сто-
307
ляр, я в ремесленном учился, у папани работал… Он
строгает – я строгаю, он строгает – я строгаю… Оба
молчим и молчим… Ушел я работать на Балтийский судостроительный… Там открылось мне самое главное – для
чего я существую… Началась горячка мыслей, нетерпение. Высокое поманило, внизу уж ни часу нет сил оставаться… Ну, а там – война, призвали во флот, – от злобы зубы во рту крошились… Как вы не можете понять,
Анисья Константиновна, что увидел я живого человека,
которого мы сами выдумали, завоевали, сами сделали…
Да как же – отпустить вас опять бродить с опущенной
головой?.. Зачем тогда революция? Неправильно это…
Вы должны быть актрисой… Я каждый вечер у того сарая
крутился, видел, слышал… «О, ради бога! Ради всех милосердии… Покинута, покинута…» Будете фронты потрясать… Кончится гражданская война – станете мировой
актрисой… По этой дороге вам идти… Слабость вам ни
к чему… Он вам будет петь, а вы не слушайте. Анисья
Константиновна, хочется мне вам доказать: на личную
жизнь вы прав не имеете. Милая… Зачем отвернулась?..
Отдохну, соберусь, еще хочу сказать… Что-то я упустил,
одно важное доказательство…
Голова его заметалась на подушке, потом он затих
и молчал так долго, что Анисья близко наклонилась:
зрачков у него не было видно сквозь полуоткрытые веки.
Не его разговоры, а в тоске закаченные глаза сотрясли
Анисьино сердце. Ей стало понятно все, что он старался
308
ей высказать горячечными и смутными словами. Наверно, те двое маленьких так же тогда звали ее, напугавшись огня, зашумевшего кругом их скирдочки, где они
присели близенько друг к другу. Анисья с тех пор ни разу
не вспоминала детских лиц, боялась этого, – сейчас они,
точно живые, выплыли перед ней: Петрушка – четырехгодовалый и младшая – Анюта, кудрявые, толстощекие,
смешливые, с маленькими носиками… И теперь этот,
третий, звал ее. С ним она простится, его она проводит.
Анисья тихонько приглаживала его слежавшиеся волосы. Ресницы его дрожали, и она видела, что синеватые
пятна разливаются по вискам его…
14
Главнокомандующий Деникин каждую пятницу вечером
играл в винт у Екатерины Алексеевны Квашниной, своей
дальней родственницы по материнской линии. Этот винт
начался еще в девяностых годах, когда Антон Иванович
учился в академии и снимал комнату у Екатерины Алексеевны на 5-й линии Васильевского острова в опрятной – по-петербургскому – квартире ее в полунизку.
С того времени из четырех постоянных партнеров в живых остались только они двое, заброшенные жестокими
временами в Екатеринодар, где Антон Иванович, волей
Бога, встал во главе вооруженных белых сил, а Екатерина Алексеевна, бежавшая из Петербурга в начале восемнадцатого года, скромно проживала здесь со своей
дочерью – тоже Екатериной Алексеевной – младшей.
Главнокомандующий не раз предлагал ей под тем или
иным предлогом вспомоществование, но она отвечала:
«Лучше, чтобы это не стояло между нами, Антон Иванович, – деньги портят дружбу». Она брала на дом корректуры изданий Осведомительного агентства, и, кроме
310
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]