Хмурое утро. Кн.3

В гостиницу его не пустили. У дверей стояло два пу­лемета, и по тротуару похаживали, звеня шпорами, батькины гвардейцы, с длинными, по гуляй-польской моде, волосами, набитыми на лоб. Чтобы не застудиться, один поверх кавалерийского полушубка напялил хорько­вую шубу, другой обмотал шею собольей шалью. Гвар­дейцы потребовали у Рощина документы, но оба оказа-

лись неграмотными и пригрозили шлепнуть его тут же на тротуаре, если он будет настаивать и ломиться в дверь. «Идите вы к такой-сякой матери со своим батькой», – вяло сказал им Рощин и опять пошел на вокзал.

Там, в полутемном, разоренном буфете, куда сквозь высокие окна падали отблески костров, он лег на дубо­вый диван и сейчас же заснул, – какие бы там ни разда­вались крики, паровозные свистки и выстрелы. Но сквозь тяжелую усталость плыли и плыли беспорядоч­ные обрывки сегодняшнего дня. День прожит честно… Не совсем, пожалуй… Зачем ударил того в висок? Ведь человек сдался… Чтобы концы, что ли, в воду? Да, да, да… И увиделось: карты на столе, стаканчики глинтвей­на… И тут же – убитый – капитан Веденяпин, карьери­стик, с кариозными зубами и мокрым ртом, как куриная гузка, сложенным, будто для поцелуя в афедрон коман­дующему армией, генералу Эверту, сидящему за префе­рансом… Ну, и черт с ним, правильно ударил…

– Пришли по твою черную совесть, товарищ, хуже, как ты поступаешь, – некуда… Либо ты определенно ка­чайся к Петлюре, но живым мы тебя не отпустим, ли­бо – впрягай орудия…

ровские части складывают оружие, контрреволюцион­ные дружинники прекращают стрельбу с чердаков. В противном случае в три часа одну минуту наша артил­лерия открывает огонь по городу в шахматном порядке.

Председатель говорил медленно, жевал еще медлен­нее, лицо его было темное от копоти. Делегаты упали ду­хом. Долго шепотом совещались и захотели спорить. Но в это время на мраморной лестнице в вестибюль с шу­мом спустились пестро и разнообразно одетые люди: впереди шли двое, держа в руках – в обнимку – пулеме­ты Льюиса, за ними – дюжина нахальных парней, обве­шанных оружием, и в середине – длинноволосый чело­вечек с окаянными глазами…

– Мы его будем отстаивать всеми имеющимися у нас средствами… Паприкаки-младший – наш единомышлен­ник, анархист кабинетного типа, знаток финансов, и в наших руках будет послушным и полезным орудием восставшего свободного народа… Предлагаю прений не открывать и голосовать простым поднятием рук…

Маруся с Вадимом Петровичем сидели тут же у сте­ны, на одном стуле. Маруся возмущалась, негодующе сжимала руки, вскакивала, чтобы крикнуть надломанно и высоко: «Это позор!» – или: «А где вы были, когда мы дрались!» – и опять садилась с пылающими щеками. У нее был только совещательный голос.

Маруся едва могла дождаться, – подбежав к столу, сообщила:

У Махно обтянулись губы, точно он собрался уку­сить… Вылез из-за стола и пошел… Махновские хлопцы в коридоре и вестибюле расступились, видя, что батько кажет желтые, как у старой собаки, зубы. Идти ему да­леко не пришлось, – на противоположной стороне про­спекта у окон большого магазина суетились какие-то те­ни. Едва он шагнул за дверь гостиницы, на тротуаре появился Левка.

– Где я был… Шашку тупил… Тридцать шесть одной этой рукой… Тридцать шесть…

– Ты мне порядок в городе подай! – завизжал Мах­но, сильно толкнул Левку в грудь и побежал через буль­вар к магазину. За ним – Левка и несколько гвардейцев. Но там уже догадались, что надо утекать, тени около окон исчезли, и только несколько человек, тяжело то­пая, вдалеке убегали с узлами.

– Так будет поступлено со всяким… Вакханалия гра­бежей кончена, кончена… – И он круто повернулся к шарахнувшейся от него публике. – Можете идти спо­койно по домам…

значат цены на билеты, сами собирают деньги и сами же себе платят жалованье.

Но прения не успели развернуться. В комнате, про­куренной до сизого тумана, вдруг задребезжали стекла в окнах. Донесся глухой взрыв. Мартыненко, спавший на диване, замычал. Стекла опять задребезжали. Мар­тыненко проснулся: «А чтобы их черти взяли, чего балу­ют…» – и стал нахлобучивать папаху на обритый череп. Долетел третий тяжелый удар. Чугай и Мирон Ивано­вич, опустив куски хлеба, тревожно переглянулись. В дверь ворвались Левка и кавалерист, мотающий, как медведь, головой без шапки.