Хмурое утро. Кн.3

сколько раз прослезился; Иван Гора, которому полага­лось быть сдержанным, шумно сопел носом, будто во время какой-нибудь удачной военной операции. И в осо­бенности довольны были артисты – не хотелось разде­ваться, разгримировываться, впору было начинать вто­рой сеанс, не глядя на то, что уже по всей станице кричали петухи.

Праздник кончился. Затихли песни и гармошки, лишь кое-где хлопала калитка. Отпели и петухи. Станица спа­ла. По улице медленно шла Анисья, рядом – Латугин, в шинели, накинутой на одно плечо, – ему все еще было жарко.

Русский человек любит театр… У русского человека осо­бенная такая ноздря к искусству. Потребность какая-то необыкновенная, жадность… Скажи – полтора месяца боев, истрепались люди – одна кожа да кости, ведь так и собака сдохнет… При чем тут еще Шиллер? Сегодня – будто это тебе в Москве премьера в Художественном теа­тре. А возьми Анисью!.. Ничего не понимаю, – настоя­щий самородок… Какие движения, благородство… Какие страсти! Красавица при этом.

ла на него, у нее еще была какая-то надежда… Неужели это приговор?

– Я тебя, Даша, так люблю… Ты меня можешь нена­видеть… Хотя, в сущности, не знаю – за что?.. Органиче­ски, так сказать, отталкиваться… Это не очень понятно… Полюбил я тебя на всю жизнь, тяжело ли мне, легко ли, это – честное слово – не важно… Сердце мое со мной, так и ты со мной… Живи покойно, будь счастлива…

Иван Гора, вернувшись с Агриппиной со спектакля, зажег огарок и просматривал накопившиеся за день раз­ные бумажонки, – такая у него была привычка: прежде чем лечь спать, привести все в порядок. Агриппина, не снимая шинели и шапки, сидела в стороне от него, на лавке около двери.

– Ты тоже ничего себе сыграла, – говорил он, зевая и поскребывая шею. – Не расслышал я, что ты там про­пищала, ролишка-то уж очень маленькая… Но – Анисья, Анисья! – Опустив нос к свечке, усмехаясь, он листал бумажки. – Чересчур она, пожалуй, как это говорится по-вашему, юбкой вертела – мужика чувствует, это у нее есть… Поберечь ее нужно, поберечь… А что дума­ешь – мало таких революция наверх вытянула? В этом все и дело… На этом все и спланировано, народ не се­рый, нет… Богатый народ… Воюем-то уж больно расто­чительно… Машин бы нам надо… Вот прочти… – Он раз­гладил один из листков. – Захватили мы танк голыми руками… Ведь это же варварство… Будь у меня сын, – я бы ему, сопляку, на груди выжег: помни, не забывай, кому обязан счастьем, чьи кости в бурьянах белеются…

Агриппина, прислонившись к стене, закрыв глаза, сжав губы, вспоминала самое жалобное про себя, что могло припомниться… Как Иван Гора лежал ночью в степи, не шевелясь, не дыша, и ей было все равно то­гда – живой он еще или уже мертвый. В винтовке у нее осталась последняя обойма… Агриппина не захотела уй­ти с другими, уж его-то она не бросила в той степи, но­чью… Жалко, что там с той поры не валяются белые ко­сточки Агриппины…

В степь, на полдень, откуда дул сладкий ветер, больно было глядеть, – в лужах, в ручьях, в вешних озерах пы­лало солнце. В прозрачном кубовом небе махали крыль­ями косяки птиц, с трубными криками плыли клинья жу­равлей, – провожай их, запрокинув голову, со ступеньки вагона!.. Куда, вольные? На Украину, в Полесье, на Во­лынь и – дальше – в Германию за Рейн, на старые гнез­да… Эй, журавли, кланяйтесь добрым людям, расскажите-ка там, постаивая на красной ноге на кры­ше, как летели вы над Советской Россией и видели, что льды на ней разломаны, вешние воды идут через край, такой весны нигде и никогда не было, – яростной, гроз­ной, беременной…

растолковать, что пришли они сюда не рыбу глушить в Маныче гранатами, не тратить дорогие патроны по ут­кам на вечерней заре, – предстоит тяжелая борьба: ар­мия брошена в тылы врагу, и враг этот – не доморощен­ный и еще не пытанный…

– Рассуждать не мое дело, Иван Степанович, мое дело – выполнить приказ.

– Что я думаю?.. А ты не собираешься ли меня рас­стрелять?