Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Хмурое утро. Кн.3
.pdf
На этом письмо обрывалось, потому что не хватило
больше места в тетради. Вадим Петрович подтянул Ивана Гаврикова, поставил его у себя между колен.
– Ну? Чего тебе подарить?
– Патрон.
– Пустого-то у меня нет…
– А ты выстрели, пойдем на двор.
Вадим Петрович поднялся с пола, сложил тетрадь
и стал засовывать ее за гимнастерку.
– Эту тетрадку, Иван, я возьму.
– Ни, она заругает.
– Я тетю Катю скоро увижу и скажу ей, что взял…
Пойдем на двор – стрелять…
18
Солнце в безветрии жгло пустынные улицы Царицына,
где у подъездов с настежь распахнутыми дверями лежали груды мусора. Обыватели попрятались. Лишь на спусках к Волге погромыхивали вскачь ломовые телеги с казенным имуществом и учрежденскими архивами. Город
доживал последние часы. На подступах к нему Десятая
армия, сильно поредевшая после Маныча, едва сдерживала натиск свежей Северокавказской армии генерала
Врангеля.
Еще работала телефонная станция, но в городе уже
не было ни воды, ни электричества. Заводы остановились. Все, что можно было вывезти с них, было отвинчено, снято, разобрано и увезено на пристани. В рабочих
слободах остались лишь малые да старые. Царицынский
пролетариат, за эти десять месяцев понесший огромные
жертвы на обороне города, не ждал пощады от белых, –
те, кто еще мог, дрались в армии, другие уезжали на
крышах вагонов, на палубах и в трюмах пароходов. Люди
уходили на север – куда глаза глядят. Догорали на бере-
462
гу Волги лесные склады. Все явственнее и ближе слышались раскаты пушек.
Вся жизнь города сосредоточилась на вокзалах да на
пристанях. Берег Волги был завален мешками, ящиками, частями машин и станков, – сотни людей, обливаясь
потом, с криками и руганью ворочали все это и тащили
по сходням на суда. Тысячи людей, в ожидании погрузки,
стояли в тесных очередях или, молчаливые, голодные,
лежали на берегу, глядя сквозь неподвижно висящую
пыль на маслянистую воду, сверкающую под солнцем.
Широкая Волга в конце июня обмелела так, что невиданно придвинулась с той стороны песчаная мель, где ходили нагишом, купались какие-то люди. Купались и на
этой стороне между конторками, среди плавающего мусора в парной воде. Но даже от реки не веяло прохладой.
Один за другим к пристаням подчаливали ободранные
и грязные пароходы, с них неслись бредовые крики. Палубы были переполнены беженцами и красноармейцами, – живыми среди трупов и стонущих, бормочущих,
беснующихся в бреду сыпнотифозных. Десятки пароходов и буксиров, дожидаясь разгрузки и погрузки, терлись
бортами о борта, гудели сипло. Все они прибыли снизу,
из Астрахани и Черного Яра.
Осыпанные известью санитары бежали на палубы,
шагали через лежащих больных, отбирали трупы и сбрасывали их на берег, чтобы очистить место для живых.
Порошили известь и лили карболку. Был приказ – скла-
463
дывать трупы на берегу в лимонадные и квасные киоски.
От жары трупы начали вздуваться и распирали эти легко
сколоченные балаганы. Тяжелый смрад в особенности
торопил людей покинуть царицынский берег. Над городом проплыли – тенями сквозь пыльное марево – врангелевские самолеты. Они сбросили бомбы в реку.
Люди прорывали заставы у пристаней, – цепляясь
мешками за штыки красноармейцев, кидались на палубы. С треском туда же летели ящики, мешки. Пароход
оседал так, что вода подходила к бортам.
В этой толчее, на берегу у самых сходен, стояла телега, в которой лежали Анисья и Даша. Привез их с фронта Кузьма Кузьмич – согласно жесткому приказу командира полка: хоть самому сдохнуть, но обеих женщин
эвакуировать не по железной дороге, но непременно пароходом. Телегин сказал ему:
– Товарищ Нефедов, вы никогда не выполняли более
ответственного поручения. Вы их высадите и устроите
там, где это будет возможно. Воруйте, убивайте, но вы
должны их хорошо кормить… Отвечаете за их жизнь…
Кое-как прикрытые тряпьем, они лежали в сене на телеге, как два обтянутых кожей скелета. Анисья была уже
в сознании, но слаба так, что не могла сама открыть рта.
Кузьме Кузьмичу приходилось пальцем раздвигать ей зубы, чтобы дать попить из бутылки теплой воды. Даша, захворавшая сыпняком позже Анисьи, была в бреду и не
переставая что-то бормотала тихим, сердитым голосом.
464
Кузьма Кузьмич пропустил уже много пароходов. Со
слезами он умолял и прибегал ко всяким хитростям, прося
людей помочь ему перетащить женщин на палубу, – в такой суровой обстановке его и не слушали. Прислонясь к телеге, он глядел воспаленными глазами на этот мираж, – на
красноватые сквозь пыль отблески солнца на теплой душной реке и ревущие в нетерпении пароходы, набитые трупами. Снова послышался грозный рев моторов, – бомбы на
этот раз взметнули землю где-то неподалеку, и пылью застлало всю набережную. Много людей кинулось в Волгу
и поплыло к подходящему теплоходу, крича: «Кидайте концы…» Но концов им не кинули, и долго еще около его бортов крутились головы, как черные арбузы.
Теперь остался едва ли не последний пароход – желтый, низенький буксир с огромными измятыми кожухами
колес. Он подваливал не к конторке, а – около нее – прямо к мосткам, где не было людей. Кузьма Кузьмич повернул телегу по глубокому песку и рысью первый подъехал
к мосткам, побежал по ним и отчаянно замахал руками.
– Эй, капитан, товарищ, – закричал он серенькому
старорежимному старичку на мостике, – я эвакуирую
жену и сестру командующего фронтом, дело пахнет для
вас расстрелом, давайте-ка мне двоих из команды – перенести женщин на буксир…
Возбужденное лицо его и решительные слова подействовали. Через борт на мостки перелез голый по пояс,
мрачный, грязный кочегар в изодранных штанах.
465
– Где они у вас?
– Товарищ, вам одному не справиться…
– Ну да…
Кочегар подошел к телеге, взглянул на лежащих жен-
щин, указал на Анисью:
– Эта, что ли, жена командующего фронтом?
– Эта, эта самая… Если что с ней не в порядке бу-
дет, – ну, прямо всем расстрел…
– Чего вы мне вкручиваете, это же наш кок
Анисья, – спокойно сказал кочегар.
– Вы очумели, товарищ, какой там кок…
– Да ты на меня не кричи, чудак. – Он легко вынул
Анисью из телеги, взвалил на плечо, подкинул ловчее.
– Подсоби-ка, – и эту, что ли, взять…
Захватил в охапку обеих женщин и пошел к букси-
ру, – доски гнулись под ним до самой воды.
Кузьма Кузьмич, очень довольный, тащил за ним ме-
шок с хлебом и салом и сумку с медикаментами…
Утром третьего июля Степан Алексеевич, учитель
гимназии, вытаскивал из подвальной кузни на дворик
матрацы, подушки, кресла, обитые зеленым плюшем,
стопки книг и рукописей. Выволок, шатаясь, огромную
охапку пыльных штанов и сюртуков, юбок и шерстяных
платьев, бросил все это на землю и раскрыл рот, вытирая рукавом ручьи пота. У него все было мокрое – желтые волосы и борода, парусиновые брюки и несвежая
466
рубашка, прилипшая вместе с помочами к сутулым лопаткам.
Его матушка, сырая женщина в черном, сидя здесь же
на венском стуле, слабо колотила палочкой ковер. Его
параличная сестра, с выпуклым лбом и маленькой
сплюснутой остальной частью лица, блаженно лежала
в кресле на колесиках, в тени акации. Воробьи и те разинули клювы от жары.
– Мама, кажется, все, – сказал Степан Алексеевич, – я больше не могу! Господи, что бы я сейчас дал за
кружку холодного пива!
– Степушка, у нас – ни капли воды, придется тебе,
голубчик, взять ведро и сходить.
– Неужели, мама! Нельзя ли обойтись? Ах! Вот уж
действительно проклятье!
Степан Алексеевич предался острому отчаянию: принести воды – значило спуститься на берег Волги, где
еще лежали кучи пепла и обгорелых трупов, сожженных
в квасных и лимонадных киосках, зайти по грудь в реку,
где вода почище, зачерпнуть ведро и тащить его по щиколотку в песке в гору по такой адовой жаре…
– Нельзя ли кого-нибудь нанять, я бы, кажется, заплатил десять рублей за ведро. Свое сердце дороже,
я думаю…
– Делай, как знаешь…
– Да, но ты, мама, предпочитаешь, чтобы я сам надрывался над этими ведрами…
467
Матушка не ответила, продолжая слабо ударять по
ковру. Степан Алексеевич тяжело задышал, глядя на ее
полное лицо со струйками пота.
– Где ведро? – тихо спросил он. – Где ваше ведро? – крикнул он таким неприятным голосом, что больная сестра под акацией проговорила умоляюще:
– Не надо, Степа…
– Нет, надо, надо! Буду вам носить воду, буду носить
горшки! До конца жизни буду работать, как водовозная
кляча! Черт с моим будущим, с моей карьерой, с моей
диссертацией! Все кончено, разрушено!.. Вшивая пустыня, обгорелые трупы, кладбище!.. Никаким Деникиным
ничего не восстановить!..
Он стал ломать мокрые от пота пальцы, как тогда,
перед Дашей. Так или иначе он намеревался отвертеться
от ведра воды. Неожиданно гулко ударил большой колокол на соборной колокольне, молчавший уже больше года. Ударил и поплыл над опустевшим городом торжественный звук, успокаивающий все волнения. Степан
Алексеевич оборвал на полуслове, дергающееся худое
лицо его вдруг успокоилось и даже стало глуповатым от
улыбки.
– Степушка, – сказала мама, – надо тебе все-таки
приодеться и сходить к обедне.
– Он неверующий, атеист, мама, – с тихой злобой
сказала сестра из-под акации.
468
– Ну, что ж из этого, – по крайней мере, покажется,
и так уж нас считают за каких-то красных…
– Мама, о чем ты говоришь! – болезненно воскликнул Степан Алексеевич. – Только что мы освободились
от большевистских прелестей, ты уже торопишься тащить меня в мещанское болото… Именно, именно! –
оскалился он в сторону акации, где его сестра закрыла
глаза, чтобы не слушать. – Кто считает меня за красного? Твои Шавердовы, Прейсы… Обыватели, ничтожества… Опуститься до них, – боже мой! Зачеркнуть тогда
самого себя! Зачем было учиться, мыслить, мечтать!
Я ненавижу большевиков не за то, что они загнали меня
в подвал. И не за то, что увезли весь уголь с водопроводной станции… Нет, за то, что растаптывали мою внутреннюю свободу… Я желаю мыслить так, как велят моя совесть, мой гений. Я желаю читать те книги, которые
меня вдохновляют… Но не желаю, слышите ли, не желаю читать Карла Маркса, будь он хоть тысячу раз прав…
Я есть я!.. И совершенно так же, мамочка и сестрица,
я не буду целовать руку вашему Деникину… По совершенно тем же соображениям…
Выговорив все это с сильнейшей жестикуляцией на
сорокаградусном солнцепеке, Степан Алексеевич также совершенно непоследовательно вытащил из кучи
одежды свой сюртук и брюки и спустился в подвал. Он
появился через полчаса – одетый, в крахмальной сорочке, держа в руке форменную фуражку и трость. Ни-
469
кто на дворике больше не произнес ни одного слова. Он
вышел на улицу и по теневой стороне зашагал к соборной площади.
Низенькие акации вокруг собора были серые от пыли, под ними сидели несколько оборванцев. Один – снизу вверх, прямо в глаза – с юмором взглянул на проходившего учителя гимназии.
– Ряд волшебных изменений чудного лица, – сказал
он внятным баском.
За оградой стояла спешенная сотня казаков в защитных рубахах да взвод юнкеров, в полной парадной форме, с катанками через плечо, с котелками и лопатками,
лежал на выжженной траве… Около паперти расположилась кучка граждан. Степан Алексеевич увидел приодевшегося в вышитую косоворотку елейного галантерейщика Шавердова, с женой и двумя детьми;
маленького, растрепанного, суетливого типографщика
Прейса – выкреста, с женой и шестью детьми. Степан
Алексеевич кивнул им небрежно и вошел в прохладный
собор, – из-за форменного сюртука его беспрепятственно пропустили, даже кое-кто посторонился.
Хотя собор еще хранил следы запустения (при большевиках в нем помещался продовольственный склад),
стекла в огромных окнах были выбиты и на облупившихся стенах сохранялись надписи: «Картошки 94 меш…
Принял (неразборчиво)», но сияющий отсветом множества свечей золотой иконостас и дымок ладана, поднима-
470
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]