Хмурое утро. Кн.3

док. Махно оглядел валяющегося на полу человека, поставил велосипед:

– Ты что с ним сделал? – А ну, погладил, – ответил Левка. – Дурак… Убил? – Так я же не хирург, почем я знаю… – Допрашивал? (Левка пожал плечом.) Он – из Ека-

теринослава? Что он говорит? Деникинский разведчик?

мо, что у того глаза томно подзакатились под веки.

– У него взял? Кто? Жена?

– Приведешь его ко мне, я сам допрошу…

Одно твердо сложилось в уме Нестора Ивановича за эти дни гулянья: необходимость вести армию на Екате­ринослав, взять его штурмом и поднять знамя анархии над городской думой. Такая добыча воодушевит и спло­тит армию. Екатеринослав богат – на целую губернию хватит в нем мануфактуры и всякого барахла, чтобы по селам и деревням выкидывать из вагонов и тачанок шту­ки сукна, ситца, высыпать лопатами сахар, швырять дев­кам ленты, позументы, чулки и ботинки: «Вот вам, му­жички-хлеборобы, подарочки от батьки Махно! Вот вам вольный строй безвластия, без помещиков и буржуев, без Советов и чрезвычаек…»

Через час к нему привели Рощина. Впереди него шел Левка, позади махновец, – в енотовой шапке из попов­ского воротника, с черной лентой наискосок, – подтал-

– Это что? – крикнул он высоким голосом. – В стражников, в царских жандармов играете? Отставить оружие! Выдь! – кивнул он снизу вверх желтым, испи­тым лицом на махновца. (Тот сейчас же, топая сапожи­щами, кинулся за дверь.) Махно поднялся с диванчика, сжал сухой кулачок и ударил Левку в лицо, в губы, в нос.

– Мне не врут, – сказал Махно тем же высоким, особенным голосом, который трудно было бы записать на нотные знаки. Рощину он показался похожим на кле­кот. – Мне не врут, – повторил он, и глаза его, сухие и немигающие, выражали такое превосходство воли, что трудно было глядеть в них. Навертывались слезы у того, кто хотел бы выдержать этот взгляд. Все же Ро­щин выдержал. У него после давешнего трещала голо­ва, – преодолевая эту боль, он весь собрался для по­следней схватки.

В глазах Махно появилась и пропала искорка юмора… «Не верит…» Вадим Петрович глубоко затянулся папи­роской, положил ее на край стола, засунул руки за ку­шак: «Погоди ж ты у меня…»

ни у Махно сейчас же затуманились глаза, точно поглу­пели, но лишь на мгновение, не больше.) Полны были восторженных ожиданий. И вот – Февральская револю­ция! Кончилось все это кислотой: вместо роскошного праздника – бульвары, засыпанные семечками, да мат­росня, да серое солдатье, – не великая страна, а тесто, ржаной кисель без соли…

– Вот эта? – вдруг спросил Махно, показывая ему фотографию.

– Воинский билет – в клочки, и сюда – по ее следам. А раз уже ухватился снова за жизнь, – подавай опять и философию и идеологию: мы не ремесленники… Един­ственно, что для меня приемлемо… Совершенно отвле­ченно, конечно, совершенно отвлеченно… Это абсолют­ная свобода, дикая свобода… Пускай безумная, невозможная, а впрочем… Умирать надо за какие-то пре­делы фантазии.

– Разведку все-таки дайте, где она у вас запрята­на? – тихо сказал Махно.

– Я беру вас в штаб, – сказал он. – Ваша жена в ше­стой роте, у Красильникова, на хуторе Прохладном… Сейчас придет делегат от большевиков. Нехай его дума­ет, что я снюхиваюсь с добровольцами. Ваша задача тень на плетень наводить. Понятно? В карты играете?

– Боишься? – спросил Махно.

Чугай ответил:

– На интерес со мной не садись. Давай в козла.

Мысли Леона Черного были сосредоточены, как дина­мит в жестянке. Несколько озадаченный тем, что вместо генерального боя с большевиком ему приходится играть в козла, он сбрасывал не те карты или ронял их под стол. Он уже четыре раза подряд остался козлом. «Бээшка, бээшка, вонючий!» – кричал ему Махно, смеясь одной нижней частью лица.

дально-буржуазного государства создавать рабоче-кре­стьянское!.. Но – государство, государство! Вместо од­ной власти – другую. Снять барский кафтан и надеть сермяжный! И у них-то будет бесклассовое общество!

– А вы что предлагаете, интересно? Анархию, мать порядка?

– Что же с крику-то начинать, – проговорил Чу­гай, – тогда уже надо кончать стрельбой. – Он взял бу­тылку и налил всем. (Леон Черный оттолкнул свою рюм­ку, она пролилась.) – Взять да и развалить, это дело нехитрое. А вот как вы дальше намерены жить?