Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Хмурое утро. Кн.3
.pdf
Бронепоезд Мамонтова дымил на горизонте. Справа
и слева от него вся степь полнилась телегами станичников. Теснясь ось к оси, они двигались вплотную за войсками. Торговым казакам уже был виден город с куполами, фабричными трубами и дымами пожаров на
окраинах. Ох, и глаза ж горели под насупленными бровями у этих дымом, салом и дегтем пропахших людей.
Над степью, надавливая воздух, неслись снаряды и
с грохотом опоясывали красные укрепления взметающимися и падающими фонтанами земли. Из глубоких
оврагов, с визгом выносилась конница и, не глядя ни на
что, шла через проволоки на окопы с такой пьяной яростью, что иного казака уже шлепнула пуля и в глазах –
смертная тьма, а он все еще на скаку режет воздух шашкой, покуда не завалится в седле и, вскинув руки, будто
от бешеного смеха, покатится с шарахнувшегося коня.
Пехотные цепи, подползая, кидались вперед. У красных окопов мешались в схватке конные и пешие. Мамонтов в этот день всем казакам приказал повязать белые ленточки на околыши фуражек, чтобы сгоряча свои
не рубили своих. И тем страшнее, упорнее был бой, что
с обеих сторон дрались русские люди… Одни – за неведомую новую жизнь, другие – за то, чтобы старое стояло
нерушимо.
И каждый раз волны атак отливали, отброшенные
красными бронелетучками. Эти оборудованные наспех
на царицынских заводах бронепоезда, – из двух бензи-
91
новых цистерн или из двух товарных платформ с паровозом посредине, – курсировали по окружной дороге частью впереди, частью позади фронта. С пулеметами
и пушками они врезались порой в самую гущу свалки.
Выжимая из старых паровозов-кукушек последние силы, они сквозь взрывы, в облаках пара из простреленных паровозных боков; носились по развороченным путям, развозя в окопы воду, хлеб и огнеприпасы.
– Ложись!
Рядом рвануло так, что свет потемнел и тело вдавило,
и сейчас же по спинам, по головам, обхваченным руками, забарабанили падающие комья.
– К орудию… По местам! – кричал Телегин, вскакивая и смутно сквозь пыль различая задранную одним колесом кверху пушку и людей, злобно подскочивших
к ней… «Все целы – Латугин, Байков, Гагин, Задуйвитер… нет Шарыгина… здесь… цел… Второе орудие в порядке, – Печенкин, Власов, Иванов… головой мотает…»
– Левее, шесть восемьдесят, прицел шесть ноль, батарея, огонь! – хрипел Сапожков, высовываясь с телефонной трубкой из завалившегося прикрытия.
Кашляя пылью, Телегин повторял команду. Шарыгин кидал снаряд Байкову, тот осматривал взрыватель
и перебрасывал заряжавшему – Гагину, Задуйвитер
откидывал замок, Латугин, устанавливая наводку, поднимал руку.
92
– Огонь…
Стволы орудий дергались, снаряды уносились… Торопливые движения людей замирали, как в остановленной
киноленте… Так и есть, – снова метнулась свирепая
тень – молния в землю, рядом.
– Ложись!
И все повторялось – грохот, вихрь земли, удушье…
Злоба была такая, – жилы, кажется, лопнут… Но что
можно было сделать, когда с той стороны снарядов не
жалели, а здесь оставалось их – счетом, и на дивизионном наблюдательном пункте сидел слепой черт, не мог
как следует нащупать тяжелую батарею…
На этот раз ранило Латугина. Он сидел, скрипя зубами. Около него мягко и проворно двигалась Анисья, –
непонятно, куда она пряталась, откуда появлялась, –
живо стащила с него бушлат, тельник, перевязала плечо.
«Батюшка, – сказала она, присев на корточки перед его
глазами, – батюшка, пойдем, я сведу на пункт». Он, голый по пояс, окровавленный, ощеренный, будто действительно грыз хрящи, оттолкнул Анисью, кинулся
к орудию.
Наконец случилось то, чего нестерпимо ждала злоба,
томившая всех уже много часов с начала этого неравного артиллерийского поединка. Сапожков только что сообщил на запрос командиру дивизиона о количестве
оставшихся снарядов и ждал ответа; грязные слезы из
воспаленных глаз его ползли по лицу, время от времени
93
он отнимал от уха телефонную чашку и дул в нее. В самом воздухе внезапно что-то произошло: наступила тишина и загудела в ушных перепонках. Телегин, обеспокоенный, полез животом на бруствер, и – как раз
вовремя… Началась решительная всеобщая атака. Простым глазом можно было различить темные массы казачьей кавалерии и пехоты и кое-где среди них – блеск золотых хоругвей, – это подвезенные на автомобилях
попы благословляли войско в открытом поле, на виду
у красных батарей…
Моряки тоже вылезли – животами на бруствер. Ды-
шали тяжело. Байков сказал, чтобы насмешить:
– Эх, по ангелам прямой бы наводкой.
Никто не засмеялся. Латугин сказал резко, повели-
тельно:
– Командир, давай выкатывать орудия на откры-
тое, – что мы тут, как крысы, в яме…
– Без упряжек не справиться, Латугин.
– Справимся…
– Не смеешь, не смеешь ты в бою спорить с командиром, это анархия! – закричал Шарыгин до того неожиданно, некрасиво, по-ребячьему, что моряки угрюмо
оглянулись на него. Он схватил в обе горсти песку и начал тереть себе лицо изо всей силы. Вернулся на место,
на номер, и стал неподвижно, только большие ресницы
его дрожали над натертыми щеками.
94
Телегин слез с бруствера, подошел к пушке, тронул
ее за колесо.
– Латугин внес правильное предложение, товарищи… На всякий случай давайте-ка здесь раскидаем
землю.
Моряки, до этого следившие за его движениями, молча кинулись к лопатам и начали раскидывать уступ в котловане в том месте, где легче всего можно вытащить
орудие на открытое место.
– Телегин, – надрывая осипшее горло, закричал Сапожков, – Телегин, командир спрашивает – возможно
ли своими силами выкатить орудия на открытое?
– Ответь: возможно.
Телегин сказал это спокойно и уверенно. Латугин,
работая лопатой, хотя нестерпимо жгло и ломило раненое плечо и кровь сочилась сквозь повязку, толкнул локтем Байкова:
– Люблю антилигентов. А?
Байков ответил:
– Поучатся еще решетом воду носить, кое-чему у мужика и научатся.
Внезапно тишина разодралась грохотом ураганного
огня. Телегин кинулся к брустверу. Равнина вся наполнилась движущимися войсками. Справа – наперерез
их – по невысокому полотну, завывая, дымя, выбрасывая ржавые дымки, неслись бронелетучки прославившегося в этот день командира Алябьева. Внимание Ивана
95
Ильича было сосредоточено на ближайшем прикрытии – роте качалинского полка, лежавшей за проволокой даже не в окопах, а в ямках. Только что им повезли
бочку с водой. Лошадь забилась, повернула, опрокинула
бочку и умчалась с передками. Телегин увидел вчерашнего чудака-верзилу Ивана Гору. Он, точно вприсядку,
бегал на карачках вдоль окопов, – должно быть, раздавал патроны – по последней обойме на стрелка…
Левее расположения роты (и телегинской батареи),
ближе, чем в полуверсте, залегал тот самый овраг, прорезавший фронт до самого города. Весь день овраг был
под обстрелом, и казачьи лавы выносились из него далеко отсюда. Сейчас Иван Ильич, следя за особенной тревогой бойцов Ивана Горы, понял, что казаки непременно должны пробраться оврагом поглубже – атаковать
окопы с тылу и батарею с фланга и наделать неприятностей. Так и случилось…
Из оврага, совсем близ укреплений, вынеслись всадники, раскинулись, – часть их стала поворачивать в тыл
Ивану Горе, другие мчались на батарею. Телегин кинулся к орудиям. Моряки, сопя и матерясь, вытаскивали
пушку из котлована на бугор, колеса ее увязали в песке.
– Казаки! – как можно спокойнее сказал Телегин. –
Навались! – И схватился за колесо так, что затрещала
спина. – Живо, картечь!
Уже слышался казачий дикий визг, точно с них с живых драли кожу. Гагин лег под лафет и приподнял его на
96
плечах: «Давай дружно!» Пушку выдернули из песка,
и она уже стояла на бугре, криво завалясь, опустив дуло.
Гагин взял в большие руки снаряд и, будто даже не спеша, всадил его в орудие. Всадников тридцать, нагнувшись к гривам, крутя шашками, скакало на батарею.
Когда навстречу им вылетело длинное пламя и визгнула
картечь, – несколько лошадей взвилось, другие повернули, но десяток всадников, не в силах сдержать коней,
вылетел на бугор.
Тут-то и разрядилась накипевшая злоба. Голый по
пояс Латугин, хрипло вскрикнув, первый кинулся с кривым кинжалом-бебутом и всадил его под наборный пояс
в черный казачий бешмет… Задуйвитер попал под коня,
с досадой распорол ему брюхо и, не успел всадник соскользнуть на землю, ударил и его бебутом. Гагин, уклонясь от удара шашки, схватился в обнимку с дюжим хорунжим, – новгородец с донцом, – стащил его с коня,
опрокинул и закостенел на нем. Другие из команды, стоя
за прикрытием орудия, стреляли из карабинов. Телегин
замедленно-спокойно, как всегда у него бывало в таких
происшествиях (переживания начинались потом уже,
задним, числом), нажимал гашетку револьвера, закрытого на предохранитель. Схватка была коротка, четверо
казаков осталось лежать на бугре, двое, спешенных, побежали было и упали под выстрелами.
Последняя атака отхлынула так же, как прежние
в этот день. Не удалось прорвать красный фронт, –
97
лишь в одном, самом уязвимом, месте цепи пластунов,
глубоко вклинились между двумя красными дивизиями.
Наступал вечер. Раскалились жерла пушек, примахались кони, отупела злоба у конницы, и пехоту все труднее стало поднимать из-за прикрытий. Бой окончился,
затихали выстрелы на опустевшей равнине, где лишь
ползали санитары, подбирая раненых.
На батареи и в окопы потянулись бочки с водой и телеги с хлебом и арбузами, – на обратном пути они захватывали раненых. Потери во всех частях Десятой армии были ужасающие. Но страшнее потерь было то, что
за этот день пришлось израсходовать все резервы, – город ничего уже больше дать не мог.
В классный вагон, стоявший позади станции Воропоново, вернулся командарм. Он медленно слез с коня, взглянул на подошедших к нему начальника артиллерии армии – того рослого, румяного, бородатого человека,
приезжавшего разговаривать с интеллигенцией на телегинскую батарею, – на взбудораженного, похожего на
студента, вернувшегося с баррикад начальника бронепоездов Алябьева. Оба товарища ответили ему на взгляд улыбками: они рады были его возвращению с передовых линий,
где командарму пришлось несколько раз в этот день участвовать в штыковых атаках. Бекеша его была прострелена, и ложе карабина, висевшего на плече, раздроблено.
Командарм пошел в салон-вагон и там попросил воды. Он выпил несколько кружек и попросил папиросу.
98
Закурил, – сухие глаза его затуманились, он положил
папиросу на край стола, придвинул к себе листки сводок
и наклонился над ними. Да… Потери тяжелы, чрезмерно
тяжелы, и огнеприпасов на завтра оставалось мало, отчаянно мало. Он развернул карту, и все трое нагнулись
над ней. Командарм медленно повел огрызком карандаша линию, – она лишь кое-где изломилась за этот день,
но незначительно, а под Сарептой далеко даже загнулась
к белым; но на том участке, где вчера произошла неприятность с крестьянскими полками, линия фронта круто
поворачивала к Царицыну. Все медленнее двигался карандаш командарма. «А ну-ка, – сказал он, – проверим
еще…» Сводки были точны. Карандаш остановился в семи верстах от Царицына, как раз по руслу оврага, и так
же круто повернул обратно, к западу. Получался клин.
Командарм бросил карандаш на карту и тылом ладони
ударил по этому клину:
– Это все решает.
Начальник артиллерии, насупясь в бороду и отведя
глаза, сказал упрямо:
– Берусь сгрызть этот клин, подкинь за ночь снарядов.
Начальник бронепоездов сказал:
– Настроение в частях боевое: поедят, поспят часок-
другой, – выдержим.
– Выдержать мало, – ответил командарм, – надо
разбить, а линия фронта для этого неблагоприятна. Скажи, паровоз прицеплен? Ладно, я еду… – Он сидел еще
99
с минуту, скованный усталостью, поднялся и обнял за
плечи товарищей:
– Ну, счастливо…
Начальник артиллерии и начальник бронепоездов
вернулись на наблюдательный пункт, на одиноко торчащую железнодорожную водокачку, которую весь день
усиленно обстреливали с земли и воздуха. Поднявшись
наверх, где помещались телефоны, они нашли принесенный им ужин: два ломтя черствого хлеба и на двоих половину недозрелого арбуза. Начальник артиллерии был
человек полнокровный и жизнерадостный, и такой скудный рацион его огорчил.
– Дрянь арбуз, – говорил он, стоя у отверстия, проломанного в кирпичной стене, – если арбуз режут ножиком, это уже не арбуз, – арбуз нужно колоть кулаком. –
Выплевывая косточки, прищуриваясь, он поглядывал на
равнину, видную, как на ладони, под закатным солнцем. – Горячих галушек миску, вот это было бы сытно.
А как ты думаешь, Василий, ведь похоже на то, что
в ночь будет приказ – отступить…
– То есть как отступить? Отдать окружную дорогу?
Да ты в уме?
– А ты был в уме, когда допустил прорыв, – чего дремали твои бронелетучки?
Начальник артиллерии, разговаривая, нет-нет да
и подносил к глазу два раздвинутых пальца или вынимал
100
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]