Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Хмурое утро. Кн.3
.pdf
подставив солнцу грубо сделанное, красивое лицо: мужик хитрый, смелый, расчетливый – жив будет, вернется домой хозяином. Другой богатырь, из керженских лесов, Латугин, могуче всхрапывает, прикрыв лицо
бескозыркой, – этот много сложнее, без хитрости, –
она ему ни к чему, – он еще сам не знает, в какое небо
карабкается с наганом и ручной гранатой…
Двенадцать человек вверили Ивану Ильичу свою
жизнь. Военсовет поручил ему батарею в такой ответственный момент… Правда, он кое-что смыслил в математике, но все же следовало твердо заявить, что батареей он командовать не должен…
– Послушай, Гагин, кто-нибудь из вас умеет вычислять эти самые углы прицела? Дальномера-то у нас нет…
Гагин, стоявший на приступке, откуда через бруствер
глядел в степь, обернулся.
– Дальномер? – мрачно переспросил он и уставился
на Телегина черным взором. – А зачем тебе дальномер?
Угол, прицел нам по телефону скажут с командного
пункта.
– Ага, правильно…
– Углы, прицелы, дистанционные трубки – это мы
все умеем, не в этом дело, товарищ Телегин… Бой будет
страшный, без дальномеров, на злость… Кишки на руку
наматывай, а бей до последнего снаряда, вот о чем думай… Иди-ка сюда, я тебе покажу.
71
Телегин взобрался к нему на приступку. Артиллерийская канонада усилилась, как будто приблизилась, горизонт на западе и на юге заволокло дымной мглой. Следя
за пальцем Гагина, он различал на равнине ползущие
с севера кучки людей и вереницы телег.
– Наши бегут, – сказал Гагин и кивнул на огромный
дым, поднимающийся грибом на юге, в стороне Сарепты. – Я давно гляжу: по этому курсу тысячи, тысячи пробежали… Разрывы видишь? А давеча их не было. Из тяжелых бьет. Наутро жди сюда генерала.
Иван Ильич еще раз осмотрел хозяйство батареи.
Пересчитал снаряды, патроны, – их приходилось всего
по две обоймы на винтовку. Его особенно тревожило,
что батарея была оголена. Саженях в двухстах отсюда
виднелись свежевырытые окопчики, но в них не замечалось никакого движения, – части красных войск проходили гораздо дальше. Он присел около Сапожкова, –
лицо Сергея Сергеевича было сморщенное, будто сон
для него тоже не был легок.
– Сергей Сергеевич, извини, я тебя потревожу…
Свяжи меня с командиром дивизиона…
Сапожков открыл мутные глаза:
– Зачем? Указания даны – не стрелять. Когда надо,
скажут… Чего ты волнуешься? – Он подтянулся к колесу, зевнул, но явно притворно. – Лег бы, выспался –
самое знаменитое.
72
Иван Ильич вернулся на приступку и долго стоял неподвижно, положив руки на бруствер. Огромное темнооранжевое солнце садилось во мглу, поднятую где-то за
горизонтом копытами бесчисленных казачьих полков.
Ночная тень надвигалась на равнину, – больше уже
нельзя было различить на ней движения войск. Ниже ясной вечерней звезды небо в закате стало прикидываться
фантастической страной у зеленого моря, там строились
китайские башни, одна отделилась и поплыла, превратилась в коня с двумя головами, стала женщиной и заломила руки…
Казалось: только вылезти из котлована – и, перебирая ногами, как бывает во сне, долетишь до этой дивной
страны. Для чего же нибудь она показывается, чтонибудь она значит для тебя в час смертного боя?..
– Эх, черная галка, сизая полянка, – сказал Сергей
Сергеевич, положив ему руку на спину, – это же чистый
идеализм, Ванька, пялить глаза на картинки… Махорочки свернем? В госпитале украл пачку, берегу – покурить
перед смертью…
Он, как всегда, говорил насмешливо, хотя в горьких
морщинах у рта, в несвежих глазах затаилась тоска.
Свернули, закурили: Телегин – не затягиваясь, Сапожков – вдыхая дым со всхлипом.
– Ты что похоронную-то запел? – тихо спросил Телегин.
73
– Смерти стал бояться… Пули в голову боюсь; в другое место – не убьет, а в голову боюсь. Голова – не мишень, для другого сделана. Мыслей своих жалко…
– Все мы боимся, Сергей Сергеевич, – думать об
этом только не следует…
– А ты когда-нибудь интересовался моими мыслями?
Сапожков – анархист, Сапожков спирт хлещет, – вот
что ты знаешь… Тебя я, как стеклянного, вижу до последней извилинки, от тебя живым людям я передам
записочку, а ты от меня записочки не передашь… И это
очень жаль… Эх, завидую я тебе, Ванька.
– Чего же, собственно, мне завидовать?
– Ты – на ладошке: долг, преданная любовь и самокритика. Честнейший служака и добрейший парень.
И жена тебя будет обожать, когда перебесится. И потому еще тебе жизнь легка, что ты старомодный тип…
– Вот спасибо за аттестацию.
– А я, Ванька, жалею, что тогда летом Гымза меня не
расстрелял… Революции ждали, дрожа от нетерпения…
Вышвырнули в мир кучу идей: вот он – золотой век философии, высшей свободы! И – катастрофа, катастрофа
самая ужасная, распротак твою разэдак…
Он шлепнул себя ладонью по глазам так, что фуражка съехала на затылок.
– Хотел по этому поводу сделать сообщение человечеству – никак не меньшей аудитории, – сообщение ис-
74
ключительно злое, и не для пользы, – к черту ее, – а для
зла… Но рукописи нет, не написал еще… Извиняюсь…
Было уже темно. По горизонту разгорались пожары,
дымно-багровые зарева вскидывались все выше и шире,
в особенности на юге, в стороне Сарепты. Горели хутора, освещая путь быстро наступающему врагу. Телегин
слушал теперь одним ухом, – далеко, прямо на западе,
как будто змеи высовывали светящиеся головы из-за горизонта, поднимались зеленые ракеты по три враз.
Сергей Сергеевич, упрямо не желая замечать всей
этой иллюминации, говорил вздрагивающим голосом, от
которого Ивана Ильича нет-нет да продирали мурашки.
– Или мы живем только для того, чтобы есть? Тогда
пускай пуля размозжит мне башку, и мой мозг, который
я совершенно ошибочно считал равновеликим всей Вселенной, разлетится, как пузырь из мыльной пены…
Жизнь, видишь ли, это цикл углерода, плюс цикл азота,
плюс еще какой-то дряни… Из молекул простых создаются сложные, очень сложные, затем – ужасно сложные… Затем – крак! Углерод, азот и прочая дрянь начинают распадаться до простейшего состояния. И все.
И все, Ванька… При чем же тут революция?
– Что ты несешь, Сергей Сергеевич? Революция
именно и поднимает человека над обыденщиной…
– Оставь меня в покое! Да я и не с тобой разговариваю, много ты понимаешь в революции. Она кончена…
Она раздавлена, – гляди вперед носа… Советская Рос-
75
сия уже сейчас – в пределах до Ивана Грозного… Скоро
все дороги будут белы от костей… И будут торжествовать
циклы углерода и азота – вот те самые, что придут сюда
утром на конях…
Телегин молчал, стоя прямо, руки за спиной, – в темноте трудно было разобрать его лицо, красноватое от зарева.
– Иван… Жить стоит только ради фантастического
будущего, великой и окончательной свободы, когда каждому человеку никто и ничто не мешает сознавать себя
равновеликим всей Вселенной… Сколько вечеров мы
разговаривали об этом с моими ребятами! Звезды были
над нами те же, что при великом Гомере. Костры горели
те же, что освещали путь сквозь тысячелетия. Ребята
слушали о будущем и верили мне, в глазах их отсвечивали звезды, и на боевых штыках отсвечивал огонь костров. Они все лежат в степях… Мой полк я не привел
к победе… Значит, обманул!
Справа, шагах в полутораста, послышался сторожевой окрик и затем негромкий разговор. Телегин обернулся, всматриваясь, – должно быть, к Гагину, стоящему с той стороны в охранении, кто-то подошел из своих.
– Иван, а если это будущее – только волшебная
сказка, рассказанная в российских глухих степях? Если
оно не состоится? Если так, тогда в мир входит ужас. –
Сапожков вплотную подвинулся и заговорил шепотом: –
Ужас пришел, никто по-настоящему еще не верит этому.
76
Ужас только примеряется к силе сопротивления. Четыре
года истребления человечества – пустяки в сравнении
с тем, что готовится. Истребление революции у нас и во
всем мире – вот основное… И тогда – всеобщая, поголовная мобилизация личностей, – обритые лбы и жестянки на руке… И над серым пепелищем мира – раздутый, торжествующий ужас… Так лучше уж я сразу
погибну от горячего удара казацкой шашки…
– Да, Сергей Сергеевич, тебе надо отдохнуть, поле-
читься, – сказал Телегин.
– Другого ответа от тебя и не ждал!..
В котлован спустился Гагин вместе с каким-то высоким сутуловатым военным. Телегин несказанно обрадовался – кончить невыносимо тяжелый разговор. Подошедший человек, весь облепленный грязью,
с оторванной полой шинели и почему-то в казацком картузе, сказал так густо, точно он неделю просидел по шею
в болоте:
– Здорово, товарищ командир, ну, как у вас дела,
снаряды имеются?
– Здорово, – ответил Телегин, – а вы кто такие?
– Качалинского полка рота, приказано перед вами
занять позицию. Я командир.
– Очень приятно. А я тревожился, – окопчики-то
вырыты, а охраны-то у нас нет…
– Вот мы их и заняли. Мы тут раненых привезли, грузим в эшелон. У коменданта хлеба хотел попросить, го-
77
ворит – весь, утром будет… Легко сказать – утром, –
рота третий день не ела… У вас-то нет? Хоть по кусочку,
запах-то его услыхать… Завтра бы отдали… А то можем
коровенку вам подарить.
– Иван Ильич… – Телегин обернулся, Анисья, как
тень, подошла и слушала. – Хлебушка я на три дня запасла, – можно им дать… Завтра опять достану…
Телегин усмехнулся:
– Хорошо, выдайте товарищу ротному четыре
каравая…
Ротный не ждал, что так легко дадут ему хлеб.
– Ну? – спросил. – Вот спасибо. – И, взяв принесенные Анисьей хлебы – плотно под обе руки, засовестился сразу уйти с ними.
Подошли моряки, поеживаясь со сна и разглядывая
такого запачканного и ободранного человека. Он стал
им говорить про подвиги полка, десять дней выходившего из окружения, не потерявшего ни одного орудия, ни
одной телеги с ранеными, но рассказывал до того отрывочно и неясно, что кое-кто из моряков, махнув рукой,
отошел.
Латугин сказал, холодно глядя на него:
– Ты выспись, тогда расскажешь… А вот не знаешь
ли, почему там яркое освещение? – И он протянул ладонь в сторону Сарепты.
– Знаю, – ответил Иван Гора, – на вокзале встретил одного человека оттуда… Генерал Денисов штурмует
78
Сарепту. Говорит – в германскую войну такого огня не
было, артиллерия начисто метет. Казачьи лавы напускают из оврагов, ну, – ужас, – аж бороды у них в пене…
Ну, такое крошево, – живых не берут… От морозовской
дивизии половина осталась. А он – видишь ты – к Волге
жмет, чтоб ему промеж Сарептой и Чапурниками к Волге выскочить, – тогда аминь!
Он кивнул морякам и полез из котлована, Телегин
спросил его:
– Кто у вас командует полком?
Иван Гора ответил уже из темноты:
– Мельшин Петр Николаевич…
6
Под натиском пятой колонны всю ночь и следующий
день морозовская дивизия медленно отступала к Сарепте и к приозерному селу Чапурники. Сотни трупов лежали на равнине. Генерал Денисов не давал красным перевести дыхания. За каждой отбитой атакой немедленно
начиналась новая. Над окопами лопалась и визжала
шрапнель; землю сотрясали взрывы, бойцов заваливало
вихрями земли. Смолкали казачьи пушки, бойцы высовывали из окопа лица, искаженные злобой, болью, вымазанные кровью…
Из-за холмов, из оврагов появились густые кучи всадников, на скаку раскидывались лавой, – пыль у них курилась
под копытами… Крутя клинками, визжали они, по древнему
татарскому обычаю. Дрогни тут, побеги хоть один боец
в ужасе перед налетающей лавой рыжих грудастых коней
и черных всадников, вытянувшихся над гривами в стремительном движении – поскорее напоить горячей кровью
клинок, – цепь бойцов сбита, зарублена, затоптана…
Фланги морозовцев, прижатые к садам Сарепты и
к гумнам села Чапурники, держались стойко, но центр
80
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]