Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Философия современной мусульманской реформации
.pdf
Философия современной мусульманской реформации 131
гражданская политика, подробная история, литературное красноречие. Поработитель боится тех
наук, которые «расширяют умы, помогают челове-
1
ку узнать, что такое человек и каковы его права
.
Живое единство и скрытое присутствие культурной идеи в политической мысли и политической идеи в культурной мысли означают, что рационализм исламской реформации преодолевает
цепкий салафитский менталитет и властный деспотизм, обосновывая практические представления
о разуме как необходимой составной части системы реформ. Такой подход достигает своей кульминации в идее общественной самокритики и всебщего культурного просвещения. В свою очередь, это
предопределило границы критической составляющей исламского реформизма, его связь со специфическими историческими, экзистенциальными и духовными проблемами. Тем самым были заложены
элементы самобытной идейной системы, что с необходимостью побудило её к обоснованию самобытности.
1
Там же. С. 289.

Гл. 2. «Культурный ислам»
мусульманской реформации
§ 1. Идея культурного свободного Я
Противоречия, присущие ограниченным идейным системам, одновременно представляют собой одно из необходимых условий развития и накопления культурного критического духа. Попытки мысли организовать взгляды, суждения и ценности в рамках некоей системы, обладающей своими
специфическими очертаниями, обычно приводят
к углублению критицизма, а следовательно – к созданию необходимых предпосылок для укоренения
рационального самосознания, особенно когда данный процесс проходит под знаменем реалистического осознания фактических исторических приоритетов. Возникновение и эволюция критического отношения к себе в рамках мусульманской реформации явились оборотной стороной осознания

Философия современной мусульманской реформации 133
приоритетов самореформирования. Появление
идеи самореформирования в виде теоретической
и прикладной идейной системы является адекватным отражением ситуации, когда теоретический
и практический разум достигает осознания соб-
1
ственных пределов
.
В ходе этого осознания накапливались идеи, касающиеся разнообразных вариантов утверждения
самобытности и разнообразных теоретических
подходов к прошлому и будущему, их преломления
в различных проблемах и вопросах современности. Это предопределило задачу обновления подходов к проектам альтернатив как к сфере непосред-
1
Осознание значимости культурного бытия исламского мира предопределило содержание понятия самобытности в рационализме мусульманской реформации, побудило к осознанию нужды в самобытности, а затем – потребности в научном и практическом плюрализме. Если у аль-Афгани критический взгляд на самобытность был связан с его идейной борьбой против индийских дахритов, а в конце привел его к всеобъемлющей агитации за подъем исламского мира, то
у Мухаммеда Абдо он приобрел форму спокойного призыва к соединению разума и морали, что придало его взглядам просветительский
и гуманистический оттенок. Аль-Кавакиби сформулировал самобытность как некие соединенные между собой части его национальнодемократического освободительного проекта, породив призыв к активизации духовного потенциала мусульманской культуры в деятельности активных сил общества. Впоследствии это способствовало возникновению идеи альтернатив и проектов возрождения, однако без
категоричного навязывания своих представлений и суждений другим.
Отсюда можно понять содержание идеи, сформулированной Мухаммедом Абдо в ходе сопоставления отношения к науке в христианском
мире (конкретно – на тогдашнем европейском Западе) и в мире ислама. Абдо указывает, что христианству и европейскому Западу понадобилась тысяча лет для того, чтобы в них появились наука и личная свобода, а также началось практическое движение в направлении обеспечения благополучия человеческого сообщества. Между тем с тех пор,
как среди мусульман утвердились предосудительные новшества, прошло менее восьмисот лет. (В историческом смысле это указание на
дату падения Аббасидского халифата, а как культурный символ подразумевается крушение крупного исламского культурного бытия.)

М.М. Аль-Джанаби134
ственного достижения теоретическим и практическим самосознанием своего высокого и специфического уровня. Тем более что это было «естественным» состоянием, диктовавшимся, помимо прочего, ощущением культурной принадлежности, логикой рационалистического и экзистенциального
видения приоритетных «судьбоносных проблем»
и путей их решения, в смысле сохранения в исторической реальности и исчезновения в долженствовании как формулы, заключающей в себе значимость и эффективность разнообразного обоснования самобытности (или постижения собственных пределов).
В идейных рамках мусульманской реформации
этот процесс шел через обращение к истокам культурного «я», а не ко временам «праведных предков». Реформаторская мысль не обращалась к идее
«идеала – долга», а формулировалась при помощи
рационалистических перспективных критериев,
что предопределило отсутствие в ней бесконечных
скучных ссылок на прошлое с его реальными и воображаемыми свершениями. Происходило преодоление иллюзий героического духа и его теологических традиций, усыпляющих разум и совесть, в направлении обоснования героики рационалистического духа. Это было не столько реакцией или оппозицией крупным ценностям, эффективным с точки зрения пробуждения чувственного энтузиазма,
содержащегося в «рационализме совести и языка»
(идея светского арабского возрождения), сколько
критическим и наиболее глубоким развитием их содержания. Мусульманская реформация стремилась
достичь этого посредством обращения к истокам

Философия современной мусульманской реформации 135
культурного становления исламского бытия. Она
не останавливалась у красивых окаменелостей исламской цивилизации, а шла дальше, к их первоистокам. В этом заключалась её рациональная способность и душевный порыв к активизации идеи культурной самобытности и обоснованию при опоре на
идею культурной идентичности с её основополагающими парадигмами, или к тому, что мы назвали
выживанием в исторической реальности и исчезновением в долженствовании.
Такой результат был следствием сочетания
и соединения глубокого критицизма с реформаторской направленностью, всего того, что неизбежно
сопровождает осознание значимости приоритетов
как необходимую предпосылку рационального действия. Поскольку значимость и действенность приоритета связаны в основном с осознанием его объективного характера и уровня его объективного
обоснования, такое прочное и одновременно гибкое единство не могло в мусульманском мире второй половины девятнадцатого века не заключать
в себе эмоциональных впечатлений и идолопоклоннических иллюзий времен деспотизма и порабощения. В этом противоречивом феномене нашел свое
отражение парадокс исторического и культурного
бытия эпохи (периода отсталости, тирании и европейской колониальной экспансии) – независимо
от того, рассматривалось оно сквозь призму реальной действительности или сквозь призму долженствования. Быть может, состояние «долженствования» в системе «запретных территорий» и «гаремов» с их разнообразными формами и уровнями
в дворцах халифов и султанов было типичным для

М.М. Аль-Джанаби136
этого парадокса. И если этот парадокс был отличительной чертой состояния мусульманского мира
в период его столкновения с Европой XIX-XX вв.,
то его объективное осознание в мусульманской реформации нельзя было свести к какому-то конкретному уровню, к какому-то определенному аспекту,
чем предопределилось разнообразие реформаторских устремлений мусульман и одновременно общность их культурных и политических приоритетов.
Тем не менее, эти устремления не концентрировались вокруг заранее, раз и навсегда намеченных горизонтов. Прочная убежденность с различными
её проявлениями и формами была эмоциональной
формулой, сопутствующей духу исторического постоянства, присущему крупным реформациям, необходимой оболочкой социального, психологического и культурного бытия, диалектической предпосылкой действия, связанного с идеей долженствования. Это предопределило механизм исторического обращения к культурному «я» как отражению сохранения в исторической реальности и исчезновения в долженствовании. Отсюда – значимость парадигмы (культурной) и её действенность
при «историческом» обращении к корням. Такая
парадигма не была богословско-салафитской или
доктринально-политической; она была парадигмой
рационального реформирования в направлении
того, что мы назвали бы «культурным исламом».
Извлечение мусульманской реформацией основополагающих парадигм из культурного ислама
стало неотъемлемым следствием логики углублённого самопознания. Что касается его внешнего традиционализма, то это был традиционализм исто-

Философия современной мусульманской реформации 137
рической устойчивости в рамках культурной самобытности, а не застойное состояние мысли, не выходящей за пределы высказываний, проблематики
и интересов прошлого. Отсюда – общность крупных парадигм у различных деятелей и течений мусульманской реформации, сведенных к Корану
и сунне. Источники были уже не средоточием абсолютного знания с чётким и готовым набором мировоззренческих и богословско-юридических установлений, но рациональной и подверженной изменениям символической моделью. Поэтому Мухаммед Абдо считает Коран «единственным чудом»
1
в исламе
, так как он «предлагается уму и понятен
ему». Чудо не предполагает изменения «божественной закономерности в сущем». Абдо признаёт чудо
«выходящим за рамки привычного», но ограничивает его необходимостью быть доступным рациональному пониманию. Чудо здесь не столько в выходе за рамки привычного, сколько в «божествен-
2
ной закономерности в сущем»
, в закономерности существования вещей такими, какие они есть.
К этой «закономерности» Абдо пытается присовокупить то, что можно назвать законом культурного
единства как одного из существеннейших исторических источников.
Мухаммед Абдо подчеркивает, что Коран всегда остается последней опорой, не дающей умме свалиться в пропасть. Он не столько считал Коран неким волшебным средством, сколько пытался связать его историческое бытие (или, точнее, преи-
1
Мухаммед Абдо. Ислам и христианство... С. 70.
2
Там же. С. 71.

М.М. Аль-Джанаби138
сторическое, как божественного откровения) с его
культурным бытием как книги («Книга, стихи которой разъяснены в виде арабского языка для людей,
которые знают»). Такое историко-культурное единство делает Коран фундаментальным источником,
«единой книгой для единой общины», «имамом бо-
1
гобоязненных» и «кладовой религии»
. Мухаммед
Абдо подразумевает лишь его историко-культурное
символическое значение как силы, оберегающей
арабское (и мусульманское) бытие. В этой идее просматривается попытка Абдо выявить прошедшую
историю и воплотить её в горизонтах будущего –
точно так же, как Коран может наметить очертания
неизвестного (и туманного) будущего в качестве последней преграды перед пропастью. Свою идею Мухаммед Абдо формулирует так: «К нему обращение,
2
если приходится туго и велики несчастья»
.
Парадигма «крайнего прибежища» заключает
в себе самобытность культурного единства, но не
единства религиозного, доктринального, догматического и познавательного. Мы видим новое обоснование взглядов аль-Афгани, полагавшего, что нарастание исторического давления на исламский мир заставит мусульман осознать – им нечего терять в борьбе, кроме своих цепей; это осознание должно быть
таким, чтобы наполниться рациональным, просветительским и реформаторским содержанием. «Всё
новые испытания выпадают на долю приверженцев
ислама, – пишет в связи с этим Мухаммед Абдо, – всё
новые бедствия обрушиваются на их дома, так что
1
Там же. С. 142.
2
Там же.

Философия современной мусульманской реформации 139
стеснились у них сердца. Но вот они начали пробуждаться от опьянения, искать спасения… И вот видят они, что благородная Книга ожидает их, гото-
1
вя им средства к избавлению»
. Здесь указание на то,
что Коран ждёт приверженцев ислама, фактически
означает не что иное, как необходимость осознать
действенность культурно-духовных ценностей, а затем обратиться к парадигме собственного культурного «я». Мухаммед Абдо не столько хотел навязать
мусульманам Коран, сколько стремился подчеркнуть
необходимость очнуться от застоя, прибегнуть к Корану с просьбой о заступничестве, что для него означало не более чем осознанное возвращение к истокам самосознания. Эту задачу Абдо ставит перед лицом давления факторов цивилизационного принуждения девятнадцатого века, которые заставили его,
как раньше заставили аль-Афгани, осознать задачу
постижения значимости «аль-урва аль-вуска» (крепчайшая связь). Если аль-Афгани хотел, чтобы такая
опора ассоциировалась с ценностью действия, то
Абдо видел в ней действие ценностей; иначе говоря,
если аль-Афгани хотел, чтобы иджтихад стал джихадом, то Мухаммед Абдо хотел, чтобы джихад стал иджтихадом. В таких позициях и подходах отражается осознание крупных приоритетных задач и разнообразных способов их осуществления. Неслучайно
наиболее яркое их отображение у аль-Афгани ориентировано на политику «культурного тела» уммы,
между тем как у Мухаммеда Абдо – на политику «культурного духа» уммы. Аль-Афгани интересует действие, политическая активность и единство, а Му-
1
Там же. С. 144.

М.М. Аль-Джанаби140
хаммеда Абдо – законы, толкования, комментарии
и трактаты.
Подобное разнообразие указывает на характер
устремлений мусульманской реформации, на качество постижения ею значимости специфических
культурных и духовных парадигм и способов обращения к ним. В данном контексте можно понимать
взгляды аль-Кавакиби, его призыв обратиться к «известному из ясной Книги, верной сунны, твёрдо до-
1
казанного иджма»
. Такое обращение было для него
способом преодоления разобщенности, преобладающей в исламском мире вообще и в арабском мире
в частности. В нём он видел путь к преодолению
2
различий во взглядах
. Если внешне эта формулировка выглядит как строго салафитская, то с точки зрения её фактической направленности она указывает на значимость углубленного осознания свободы, в том числе свободы идейной. Аль-Кавакиби
ориентирует на достижение социального и национального единства. Его призыв к преодолению различий во взглядах означает не столько осуждение
разномыслия, сколько признание плюрализма мнений при одновременном осознании фундаментальных приоритетов социально-политического и исторического действия арабского мира. Это обнаруживается в том, что он называет религиозными, политическими и нравственными причинами «общей
расслабленности» (отсталости и упадка). Объявляя
единство мнений и чувств необходимым залогом
ликвидации разобщенности, аль-Кавакиби не гово-
1
Аль-Кавакиби. ПСС. Т. 1. С. 138. Иджма – единодушное мнение улемов.
2
Там же. Т. 1. С. 138.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]
