Добавил:
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:

Философия современной мусульманской реформации

.pdf
Скачиваний:
0
Добавлен:
07.09.2026
Размер:
2 Мб
Скачать
☆
Философия современной мусульманской реформации 131
гражданская политика, подробная история, лите­ратурное красноречие. Поработитель боится тех наук, которые «расширяют умы, помогают челове-
1
ку узнать, что такое человек и каковы его права
.
Живое единство и скрытое присутствие куль­турной идеи в политической мысли и политиче­ской идеи в культурной мысли означают, что ра­ционализм исламской реформации преодолевает цепкий салафитский менталитет и властный деспо­тизм, обосновывая практические представления о разуме как необходимой составной части систе­мы реформ. Такой подход достигает своей кульми­нации в идее общественной самокритики и всебще­го культурного просвещения. В свою очередь, это предопределило границы критической составляю­щей исламского реформизма, его связь со специфи­ческими историческими, экзистенциальными и ду­ховными проблемами. Тем самым были заложены элементы самобытной идейной системы, что с не­обходимостью побудило её к обоснованию само­бытности.
1
Там же. С. 289.
Гл. 2. «Культурный ислам»
мусульманской реформации
§ 1. Идея культурного свободного Я
Противоречия, присущие ограниченным идей­ным системам, одновременно представляют со­бой одно из необходимых условий развития и на­копления культурного критического духа. Попыт­ки мысли организовать взгляды, суждения и ценно­сти в рамках некоей системы, обладающей своими специфическими очертаниями, обычно приводят к углублению критицизма, а следовательно – к соз­данию необходимых предпосылок для укоренения рационального самосознания, особенно когда дан­ный процесс проходит под знаменем реалистиче­ского осознания фактических исторических прио­ритетов. Возникновение и эволюция критическо­го отношения к себе в рамках мусульманской ре­формации явились оборотной стороной осознания
Философия современной мусульманской реформации 133
приоритетов самореформирования. Появление идеи самореформирования в виде теоретической и прикладной идейной системы является адекват­ным отражением ситуации, когда теоретический и практический разум достигает осознания соб-
1
ственных пределов
.
В ходе этого осознания накапливались идеи, ка­сающиеся разнообразных вариантов утверждения самобытности и разнообразных теоретических подходов к прошлому и будущему, их преломления в различных проблемах и вопросах современно­сти. Это предопределило задачу обновления подхо­дов к проектам альтернатив как к сфере непосред-
1
Осознание значимости культурного бытия исламского мира пре­допределило содержание понятия самобытности в рационализме му­сульманской реформации, побудило к осознанию нужды в самобыт­ности, а затем – потребности в научном и практическом плюрализ­ме. Если у аль-Афгани критический взгляд на самобытность был свя­зан с его идейной борьбой против индийских дахритов, а в конце при­вел его к всеобъемлющей агитации за подъем исламского мира, то у Мухаммеда Абдо он приобрел форму спокойного призыва к соеди­нению разума и морали, что придало его взглядам просветительский и гуманистический оттенок. Аль-Кавакиби сформулировал самобыт­ность как некие соединенные между собой части его национально­демократического освободительного проекта, породив призыв к ак­тивизации духовного потенциала мусульманской культуры в деятель­ности активных сил общества. Впоследствии это способствовало воз­никновению идеи альтернатив и проектов возрождения, однако без категоричного навязывания своих представлений и суждений другим. Отсюда можно понять содержание идеи, сформулированной Мухам­медом Абдо в ходе сопоставления отношения к науке в христианском мире (конкретно – на тогдашнем европейском Западе) и в мире исла­ма. Абдо указывает, что христианству и европейскому Западу понадо­билась тысяча лет для того, чтобы в них появились наука и личная сво­бода, а также началось практическое движение в направлении обеспе­чения благополучия человеческого сообщества. Между тем с тех пор, как среди мусульман утвердились предосудительные новшества, про­шло менее восьмисот лет. (В историческом смысле это указание на дату падения Аббасидского халифата, а как культурный символ подраз­умевается крушение крупного исламского культурного бытия.)
М.М. Аль-Джанаби134
ственного достижения теоретическим и практиче­ским самосознанием своего высокого и специфиче­ского уровня. Тем более что это было «естествен­ным» состоянием, диктовавшимся, помимо проче­го, ощущением культурной принадлежности, ло­гикой рационалистического и экзистенциального видения приоритетных «судьбоносных проблем» и путей их решения, в смысле сохранения в исто­рической реальности и исчезновения в должен­ствовании как формулы, заключающей в себе зна­чимость и эффективность разнообразного обосно­вания самобытности (или постижения собствен­ных пределов).
В идейных рамках мусульманской реформации этот процесс шел через обращение к истокам куль­турного «я», а не ко временам «праведных пред­ков». Реформаторская мысль не обращалась к идее «идеала – долга», а формулировалась при помощи рационалистических перспективных критериев, что предопределило отсутствие в ней бесконечных скучных ссылок на прошлое с его реальными и во­ображаемыми свершениями. Происходило преодо­ление иллюзий героического духа и его теологиче­ских традиций, усыпляющих разум и совесть, в на­правлении обоснования героики рационалистиче­ского духа. Это было не столько реакцией или оппо­зицией крупным ценностям, эффективным с точ­ки зрения пробуждения чувственного энтузиазма, содержащегося в «рационализме совести и языка» (идея светского арабского возрождения), сколько критическим и наиболее глубоким развитием их со­держания. Мусульманская реформация стремилась достичь этого посредством обращения к истокам
Философия современной мусульманской реформации 135
культурного становления исламского бытия. Она не останавливалась у красивых окаменелостей ис­ламской цивилизации, а шла дальше, к их первоис­токам. В этом заключалась её рациональная способ­ность и душевный порыв к активизации идеи куль­турной самобытности и обоснованию при опоре на идею культурной идентичности с её основополага­ющими парадигмами, или к тому, что мы назвали выживанием в исторической реальности и исчез­новением в долженствовании.
Такой результат был следствием сочетания и соединения глубокого критицизма с реформатор­ской направленностью, всего того, что неизбежно сопровождает осознание значимости приоритетов как необходимую предпосылку рационального дей­ствия. Поскольку значимость и действенность при­оритета связаны в основном с осознанием его объ­ективного характера и уровня его объективного обоснования, такое прочное и одновременно гиб­кое единство не могло в мусульманском мире вто­рой половины девятнадцатого века не заключать в себе эмоциональных впечатлений и идолопоклон­нических иллюзий времен деспотизма и порабоще­ния. В этом противоречивом феномене нашел свое отражение парадокс исторического и культурного бытия эпохи (периода отсталости, тирании и ев­ропейской колониальной экспансии) – независимо от того, рассматривалось оно сквозь призму реаль­ной действительности или сквозь призму должен­ствования. Быть может, состояние «долженствова­ния» в системе «запретных территорий» и «гаре­мов» с их разнообразными формами и уровнями в дворцах халифов и султанов было типичным для
М.М. Аль-Джанаби136
этого парадокса. И если этот парадокс был отли­чительной чертой состояния мусульманского мира в период его столкновения с Европой XIX-XX вв., то его объективное осознание в мусульманской ре­формации нельзя было свести к какому-то конкрет­ному уровню, к какому-то определенному аспекту, чем предопределилось разнообразие реформатор­ских устремлений мусульман и одновременно общ­ность их культурных и политических приоритетов. Тем не менее, эти устремления не концентрирова­лись вокруг заранее, раз и навсегда намеченных го­ризонтов. Прочная убежденность с различными её проявлениями и формами была эмоциональной формулой, сопутствующей духу исторического по­стоянства, присущему крупным реформациям, не­обходимой оболочкой социального, психологиче­ского и культурного бытия, диалектической пред­посылкой действия, связанного с идеей должен­ствования. Это предопределило механизм истори­ческого обращения к культурному «я» как отраже­нию сохранения в исторической реальности и ис­чезновения в долженствовании. Отсюда – значи­мость парадигмы (культурной) и её действенность при «историческом» обращении к корням. Такая парадигма не была богословско-салафитской или доктринально-политической; она была парадигмой рационального реформирования в направлении того, что мы назвали бы «культурным исламом».
Извлечение мусульманской реформацией осно­вополагающих парадигм из культурного ислама стало неотъемлемым следствием логики углублён­ного самопознания. Что касается его внешнего тра­диционализма, то это был традиционализм исто-
Философия современной мусульманской реформации 137
рической устойчивости в рамках культурной само­бытности, а не застойное состояние мысли, не вы­ходящей за пределы высказываний, проблематики и интересов прошлого. Отсюда – общность круп­ных парадигм у различных деятелей и течений му­сульманской реформации, сведенных к Корану и сунне. Источники были уже не средоточием аб­солютного знания с чётким и готовым набором ми­ровоззренческих и богословско-юридических уста­новлений, но рациональной и подверженной изме­нениям символической моделью. Поэтому Мухам­мед Абдо считает Коран «единственным чудом»
1
в исламе
, так как он «предлагается уму и понятен ему». Чудо не предполагает изменения «божествен­ной закономерности в сущем». Абдо признаёт чудо «выходящим за рамки привычного», но ограничи­вает его необходимостью быть доступным рацио­нальному пониманию. Чудо здесь не столько в вы­ходе за рамки привычного, сколько в «божествен-
2
ной закономерности в сущем»
, в закономерно­сти существования вещей такими, какие они есть. К этой «закономерности» Абдо пытается присово­купить то, что можно назвать законом культурного единства как одного из существеннейших истори­ческих источников.
Мухаммед Абдо подчеркивает, что Коран всег­да остается последней опорой, не дающей умме сва­литься в пропасть. Он не столько считал Коран не­ким волшебным средством, сколько пытался свя­зать его историческое бытие (или, точнее, преи-
1
Мухаммед Абдо. Ислам и христианство... С. 70.
2
Там же. С. 71.
М.М. Аль-Джанаби138
сторическое, как божественного откровения) с его культурным бытием как книги («Книга, стихи кото­рой разъяснены в виде арабского языка для людей, которые знают»). Такое историко-культурное един­ство делает Коран фундаментальным источником, «единой книгой для единой общины», «имамом бо-
1
гобоязненных» и «кладовой религии»
. Мухаммед Абдо подразумевает лишь его историко-культурное символическое значение как силы, оберегающей арабское (и мусульманское) бытие. В этой идее про­сматривается попытка Абдо выявить прошедшую историю и воплотить её в горизонтах будущего – точно так же, как Коран может наметить очертания неизвестного (и туманного) будущего в качестве по­следней преграды перед пропастью. Свою идею Му­хаммед Абдо формулирует так: «К нему обращение,
2
если приходится туго и велики несчастья»
.
Парадигма «крайнего прибежища» заключает в себе самобытность культурного единства, но не единства религиозного, доктринального, догмати­ческого и познавательного. Мы видим новое обосно­вание взглядов аль-Афгани, полагавшего, что нарас­тание исторического давления на исламский мир за­ставит мусульман осознать – им нечего терять в борь­бе, кроме своих цепей; это осознание должно быть таким, чтобы наполниться рациональным, просве­тительским и реформаторским содержанием. «Всё новые испытания выпадают на долю приверженцев ислама, – пишет в связи с этим Мухаммед Абдо, – всё новые бедствия обрушиваются на их дома, так что
1
Там же. С. 142.
2
Там же.
Философия современной мусульманской реформации 139
стеснились у них сердца. Но вот они начали пробуж­даться от опьянения, искать спасения… И вот ви­дят они, что благородная Книга ожидает их, гото-
1
вя им средства к избавлению»
. Здесь указание на то, что Коран ждёт приверженцев ислама, фактически означает не что иное, как необходимость осознать действенность культурно-духовных ценностей, а за­тем обратиться к парадигме собственного культур­ного «я». Мухаммед Абдо не столько хотел навязать мусульманам Коран, сколько стремился подчеркнуть необходимость очнуться от застоя, прибегнуть к Ко­рану с просьбой о заступничестве, что для него озна­чало не более чем осознанное возвращение к исто­кам самосознания. Эту задачу Абдо ставит перед ли­цом давления факторов цивилизационного принуж­дения девятнадцатого века, которые заставили его, как раньше заставили аль-Афгани, осознать задачу постижения значимости «аль-урва аль-вуска» (креп­чайшая связь). Если аль-Афгани хотел, чтобы такая опора ассоциировалась с ценностью действия, то Абдо видел в ней действие ценностей; иначе говоря, если аль-Афгани хотел, чтобы иджтихад стал джиха­дом, то Мухаммед Абдо хотел, чтобы джихад стал ид­жтихадом. В таких позициях и подходах отражает­ся осознание крупных приоритетных задач и разно­образных способов их осуществления. Неслучайно наиболее яркое их отображение у аль-Афгани ори­ентировано на политику «культурного тела» уммы, между тем как у Мухаммеда Абдо – на политику «куль­турного духа» уммы. Аль-Афгани интересует дей­ствие, политическая активность и единство, а Му-
1
Там же. С. 144.
М.М. Аль-Джанаби140
хаммеда Абдо – законы, толкования, комментарии и трактаты.
Подобное разнообразие указывает на характер устремлений мусульманской реформации, на каче­ство постижения ею значимости специфических культурных и духовных парадигм и способов обра­щения к ним. В данном контексте можно понимать взгляды аль-Кавакиби, его призыв обратиться к «из­вестному из ясной Книги, верной сунны, твёрдо до-
1
казанного иджма»
. Такое обращение было для него способом преодоления разобщенности, преоблада­ющей в исламском мире вообще и в арабском мире в частности. В нём он видел путь к преодолению
2
различий во взглядах
. Если внешне эта формули­ровка выглядит как строго салафитская, то с точ­ки зрения её фактической направленности она ука­зывает на значимость углубленного осознания сво­боды, в том числе свободы идейной. Аль-Кавакиби ориентирует на достижение социального и нацио­нального единства. Его призыв к преодолению раз­личий во взглядах означает не столько осуждение разномыслия, сколько признание плюрализма мне­ний при одновременном осознании фундаменталь­ных приоритетов социально-политического и исто­рического действия арабского мира. Это обнаружи­вается в том, что он называет религиозными, поли­тическими и нравственными причинами «общей расслабленности» (отсталости и упадка). Объявляя единство мнений и чувств необходимым залогом ликвидации разобщенности, аль-Кавакиби не гово-
1
Аль-Кавакиби. ПСС. Т. 1. С. 138. Иджма – единодушное мнение улемов.
2
Там же. Т. 1. С. 138.