Проблема немецкого Ренессанса в интерпретации отечественной историко-искусствоведческой мысли конца XIX-XX вв.. Монография

Пахомова В.А. Графика Гольбейна Младшего. М., 1989; Львов С.А. Альбрехт Дюрер. М., 1985; Матвиевская Г.П. Альбрехт Дюрер. М., 1987; Степанов А.В. Мастер Альбрехт Дюрер. Л., 1991.

– XX вв.) акцент делается в основном на переводе иностранной

литературы; в частности, были переведены работы таких исследователей, как В. Дильтей, К. Бурдах, М. Дворжак, Э. Панофский, Й. Лорц, Ф. Кантценбах, И. Гобри, Г. Брендлер, М. Брион и др.25

Необходимо особо сказать о группе исследований, которая включает в себя работы западно-европейских авторов, переводившихся в разные годы на русский язык и составивших органическую часть процесса развития отечественной историографии по североренессансной проблематике. Идеи, изложенные в этих исследованиях, затем активно обсуждались отечественными историками; в дальнейшем с учетом (или в процессе критики) тех или иных новых тенденций, присутствующих в западноевропейских исследованиях, отечественные авторы формировали свои концепции.

Одним из часто встречающихся «мотивов» в историографии немецкого Ренессанса (речь идет, прежде всего, об историографии немецкой) является мотив «особости», исключительности самого процесса становления германской культуры в целом, и немецкого Ренессанса в частности.

Можно выделить несколько этапов становления немецкой культуры. Первый условно назовем «варварским». Естественно, варварские племена не были предшественниками только немецких этнических групп; однако, именно «германцы», как их называли римляне, были родоначальниками будущих немецких народностей.

Мы намеренно акцентируем на этом внимание потому, что долгое время в немецкой историографии (А. Мюллер, Г. Вейзе, Г. Дехио, К. Нейманн, О. Фишер и др.) существовала теория исключительности «немецкого духа», его особой исторической миссии. Это – теория «романтической сущности немцев», их идеализма, духовной и физической силы, которые всегда противопоставлялись чувственности и рационализму Франции и Италии. Согласно этой теории, именно суровый северный климат с тяжелой борьбой за существование выработал у немцев мужественный дух и страстную волю преодолеть земную действительность, подняться над ней, т.е. идеалистическое и романтическое мировоззрение. Наоборот, ясный солнечный свет и благодатная природа юга воспитали чувственную любовь к земному миру, созерцательную ясность пластических форм, то есть материалистическое и рационалистическое мировоззрения; северянин чужд идеальной чувственности, гармонической красоте, в которой живет южанин; северянин ищет сверхчувственного, возвышающегося над природой. Таким образом, история немецкой культуры представлялась как борьба «Севера» с «Югом», германцев с римлянами, христианства с язычеством, немцев с итальянцами, фаустовской души с античной, готики с классикой и

т.д.

«О происхождении и местожительстве германцев» (сокращенно «Германия») он пишет: «Трудно встретить народ, столь

воинственный и вспыльчивый, как германцы, которые рождаются посреди войны и войною живут, равнодушные к любому другому занятию»; если же мир продолжается слишком долго, то «знатные юноши отправляются искать войну; «… по их представлениям, потом добывать то, что может быть приобретено кровью, – леность и малодушие».30 Воинская храбрость и сохранение чести, по мнению Тацита, самое главное для германца; «бросить щит, – пишет Тацит, – величайший позор, и подвергшемуся такому бесчестию возбраняется присутствовать на священнодействиях и появляться в народном собрании, и многие, сохранив жизнь в войнах, покончили со своим бесславием, накинув на себя петлю».

Апелляция к подобным высказываниям (о природной воинственности германцев) особенно характерна для немецких историков 2-ой половины XIX – начала XX веков. К примеру, виднейший исследователь немецкой военной истории Г. Дельбрюк (подобно римским историкам) видел в германцах «природных воинов», в германских князьях «природных стратегов», а самих немцев он называл «воинственным народом».32 В немецкой историографии (П. Рот, Г. Вайтц, К. Лампрехт, Г. Миттайс, Б. Гебгардт и др.) даже существовало мнение о том, что исключительно военный характер организации и жизни германских племен способствовал формированию германского государства. «Государство, – пишет Е. Хубер, – это сообщество, возникшее из динамики народного подъема во время войны, перенесенной в мирное время».33 Такие утверждения немецких историков вполне понятны и объяснимы, Германия в тот момент переживала решающий поворот своей истории – создание единого централизованного государства, и основным вопросом стал вопрос – какие силы придут к власти в результате объединения. Поэтому основной идеей в немецкой историографии тех лет становится идея сильного государства (истоки которого пытались найти и в истории древних германцев). В силу этого обстоятельства, считает отечественный исследователь В.П. Прокопьев, для немецких историков рубежа XIX - XX вв. так характерна «фетишизация

– мужество, к ней присоединяются …вассальная верность, «милостыня», щедрость в широком смысле этого слова …рыцарь

27.)

Сидоров А.А. Что такое средние века? М., 1917. С. 17.

Контакты с Римом привели к проникновению в германское общество элементов римской культуры, римского быта и римского образа жизни (то есть происходил процесс романизации). Прежде всего, римляне приобщили германцев к достижениям цивилизации, к «удобствам и роскоши, которую они развернули в своих колониях, в южной и в западной Германии…», что, по мнению немецкого историка И. Шерра, безусловно, «… должно было произвести свое естественное влияние на детей леса».41 Римляне строят дороги, возводят города (Кельн, Трир, Майнц, Аугсбург, Вена), в «… страну была введена римская администрация, римская юстиция, римский язык».42