Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Проблема демократии в американской политической мысли ХХ века (из истории политической философии современности). Монография
.pdf
ства или правления, сколько функция от структурной анархии международных отношений. До тех пор, пока не существует трибуналов, в которые
можно было бы в рутинном порядке обращаться с жалобами, ожидая при
этом, что их решения будут навязаны силой, нации будут считать себя
вправе обращаться к силе как к последнему средству, когда конфликт не
может быть разрешен мирными средствами»
1
. Что касается институциональных «сдержек и противовесов», то они, по мнению критиков, раскрывают лишь механизм принятия решений (в том числе по вопросам войны
и мира), но не предопределяют содержания и характера этих решений.
Не способны предотвращать войны и торгово-экономические интересы. «Торговые государства все еще могут вступать в войну из-за экономических споров, если таковые не могут быть разрешены мирным путем, а
предмет спора имеет достаточно важное значение, чтобы пойти на риск
вооруженного конфликта. Соперничество по таким вопросам, как конкурентоспособность и доступ к рынкам, может начаться довольно мирно, но
нет способов гарантировать, что такое соперничество не приведет в какойто момент к войне»2.
Переоценивают сторонники рассматриваемой теории, по мнению ее
критиков, и значимость общественного мнения как фактора предотвращения войн. Если бы оно действительно играло ту роль, какую приписывают
ему Дойл и Рассетт, то демократические государства проводили бы политику мира или вступали в военный конфликт как с демократиями, так и с
недемократическими государствами. Ибо общественное мнение удерживает свои правительства от вступления в войну или, напротив, подталкивает
их на тропу войны, исходя не из характера политических режимов, существующих в других странах, а из иных критериев. «Электорат может, пребывая в патриотическом угаре, ратовать за войну, надеясь, что больших
жертв удастся избежать… В современных условиях… ожидание, что военные [удары] будут осуществляться с хирургической точностью и что все это
будет происходить вдалеке, с минимальными потерями в живой силе, может побуждать даже демократический электорат рассчитывать на то, что
войну можно вести без больших издержек»3.
Анализ ряда конкретных кризисных ситуаций, когда великие державы
оказывались на грани войны друг с другом4, приводит К. Лэйна к выводу,
что войн удавалось избежать не по тем причинам, о которых говорят сторонники теории демократического мира, а по чисто стратегическим сооб-
1
Lakoff S. Democracy. .History, Theory, Practictе Westview Press. Boulder. 1996. Р. 307.
2
Lakoff S. Democracy. .History, Theory, Practictе Westview Press. Boulder. 1996. Р. 308.
3
Lakoff S. Democracy. .History, Theory, Practictе Westview Press. Boulder. 1996. Р. 306–307.
4
Это англо-американский кризис 1861 г., вызванный инцидентом с кораблем
«Трент»; англо-американский кризис 1895–96 гг., связанный со спором Великобритании
с Венесуэлой; Фашодский кризис, порожденный англо-французскими территориальными спорами в Африке; франко-германский кризис, связанный со спорами о Руре.
314
ражениям. Во всех четырех исследованных случаях по крайней мере одна
из сторон готова была вступить в войну. Но когда выяснялось, что военный
конфликт просто невыгоден для кого-то из соперников, он отступал1. И это
несмотря на то, что в ряде случаев общественное мнение противоборствующих сторон было настроено весьма воинственно.
К. Лэйн также обращает внимание на то, что статистическая база (число случаев неведения войн демократиями при наличии конфликта), на
которой строится рассматриваемая теория, недостаточна для того, чтобы
делать на ее основе серьезные теоретические выводы, с чем соглашаются и
другие аналитики. Как пишут Генри Фарбер и Джоан Гоуа из Принстонского университета, «демократический мир — сравнительно новое явление.
В сущности, он совпадает с периодом холодной войны»
2
, ибо не существует «статистически значимой зависимости между демократией и войной до
1914 года»3. При этом остается не вполне ясным, отмечают американские
международники, была ли солидарность демократических стран после начала «холодной войны» вызвана природой существовавшего в них политического режима или общими политическими интересами — в первую очередь страхом перед социалистическим миром, который и заставил Запад
сплотиться вокруг Америки.
Одним словом, заключают ниспровергатели рассматриваемой теории,
ее авторам и приверженцам не удалось доказать главного — наличия каузальной связи между демократическим режимом, существующим в стране,
и ее нежеланием воевать с себе подобными4.
Отдельно следует сказать о позиции, которую занимает по рассматриваемому вопросу человек, являющий в одном лице и теоретика (он автор
нескольких работ по проблемам международных отношений), и многоопытного практика. Это — Генри Киссинджер. На первый взгляд, он вроде бы поддерживает авторов теории демократического мира.. «Вильсони-
1
Лэйн добавляет, что дискуссионным остается и вопрос о степени демократичности
стран, которые берутся в качестве примера сторонниками рассматриваемой теории.
2
Farber H. аnd Gowa J. Polities and Peace // “International Security”, Fall 1995, vol. 20,
№ 2. Р. 145.
3
Farber H. аnd Gowa J. Polities and Peace // “International Security”, Fall 1995, vol. 20.
№ 2. Р. 124.
4
Высказывается точка зрения (Отто Хинтце) о существовании обратной зависимости
между демократизмом и миролюбием: по пути демократии более склонны идти страны,
над которыми не висит дамоклов меч внешней угрозы и которые в силу этого обстоятельства могут позволить себе меньше заботиться о создании институтов мобилизации национального потенциала для обороны своих рубежей и защиты национального интереса.
Институтов, способствующих авторитаризации политического режима. См.: Hintze O. The
Formation of States and Constitutional Development: A Study in History and Politics”, Military
Organization and the Organization of the State // The Historical Essays of Otto Hintze. N. Y.,
1975.
315
анские идеалы международного порядка, основанного на всеобщем признании роли демократических институтов и решении всех спорных
вопросов путем переговоров, а не войн, — пишет он, — восторжествовали среди народов Северной Атлантики… В Атлантическом регионе войну
больше не воспринимают как инструмент политики; за прошедшие полвека сила использовалась только на окраинах Европы, а также в конфликтах этнических групп, но не между традиционными национальными государствами»
1
.
Но при более углубленном знакомстве с идеями Киссинджера относительно императивов внешней политики США и его оценкой ситуации в
отдельных регионах мира становится очевидным, что бывший госсекретарь не разделяет оптимизма Дойла, Рассетта и их сторонников. Это следует, например, из его рассуждений о России. «На развитие российской
внутренней политики нельзя смотреть как на индикатор содержания
внешней, — утверждает он. — Связь между рыночной экономикой и
демократическим государством — а также между демократическим государством и мирной внешней политикой — далеко не так очевидна, как
это может показаться с позиции здравого смысла»2. Таким образом, Киссинджер по сути дела отвергает базовый постулат о наличии зависимости
между природой политического режима, существующего в стране (демократия) и проводимой ею внешней политикой (мира). Но отрицание этого постулата означает отрицание истинности теоретической конструкции
Дойла, Рассетта и Со.
Обосновывая свою позицию, Киссинджер апеллирует к историческому
опыту. «Западной Европе, — пишет он, — понадобились столетия, чтобы
процесс демократизации принес свои плоды, что не исключало целого ряда
катастрофических войн. В России, у которой нет необходимых капиталистических или демократических традиций и которая не переживала ни периода Реформации, ни эпохи просвещения, ни Великих (географических)
открытий, соответствующая эволюция, скорее всего, будет проходить
непросто»3. Сказанное о России может быть распространено в той или
иной мере и на другие страны, не прошедшие демократической выучки.
Киссинджер не говорит этого прямо, но вывод, вытекающий из его
рассуждений, очевиден: только зрелые демократии способны — если способ-
ны вообще — проводить политику, исключающую войны между ними. Так что,
если даже теория демократического мира верна по существу и если даже
Соединенным Штатам удалось бы в пожарном порядке демократизировать
страны, находящиеся за пределами северной Атлантики, «всходов» пришлось бы ожидать долгие годы.
У теории демократического мира остаются сторонники, и она попрежнему привлекает поклонников красивой мечты Канта о вечном
1
Киссинджер Г. Нужна ли Америке внешняя политика? С. 18.
2
Киссинджер Г. Нужна ли Америке внешняя политика? С. 71–72.
3
Киссинджер Г. Нужна ли Америке внешняя политика? С. 72.
316
мире — мечты, которая умрет не раньше, чем погибнет человечество.
К тому же как гипотеза идея демократического мира может претендовать
на истинность до тех пор, пока не будет полностью опровергнута практикой, т.е. пока не разразится война между демократическими странами. При
этом чем дольше будет длиться «долгий мир», тем больше будут повышаться шансы этой гипотезы на теоретическую значимость.
Но нельзя не видеть и того, что конец прошлого — начало нынешнего
веков прошли в Америке, да и не только в Америке, под знаком сомнений
в том, что складывающийся мировой порядок позволит раз и навсегда исключить войны не только на периферии (этого мало кто ожидал), но и в
«центральных» районах мира. Примечательно, что свою последнюю книгу
(о которой шла речь выше), Майкл Ховард завершает, в общем, на пессимистической ноте, которую пытается уравновесить не столько уверенностью в стабильном будущем, сколько надеждой на него. «Хотя, — пишет
он, — и заманчиво верить, что с ростом влияния международного буржуазного сообщества будет постепенно утверждаться новый стабильный мировой порядок, рассчитывать на это было бы неразумно. В 1914 г. именно
в это верили Норман Энгелл (лауреат Нобелевской премии мира за
1933 г. — Э.Б.) и другие: война стала настолько иррациональным способом улаживания конфликтов, что разумные люди никогда к ней больше не
прибегнут. Но, увы, прибегли. Давайте, по крайней мере, надеяться, что
Кант был прав, и, как бы ни повернулось дело, “семена просвещения”
дадут свои всходы»
1
.
Неуверенность американцев в безмятежном будущем еще больше усилилась после 11 сентября, когда Соединенным Штатам пришлось еще раз
убедиться — теперь уже на собственном горьком опыте — в том, что в
мире имеются обширные зоны, отвергающие либерально-демократические
ценности, на которых стоят Америка и Европа2, и готовые не только отстаивать свое право и дальше жить по-своему, но и бороться против Запада
во главе с США любыми средствами. Силы, выступающие с этих позиций
и использующие в числе других террористические методы борьбы, ставят
целью дестабилизировать существующий, отвергаемый ими миропорядок
и предотвратить дальнейшую глобализацию (для них она тождественна
вестернизации) планеты. А это значит, что будущее не сулит Америке спокойной жизни.
Но оно не сулит спокойной жизни и другим демократическим странам.
Более того, оно не сулит ничего хорошего демократии как таковой, которая
1
Ховард М. Изобретение мира, с. 109–110.
2
В этих зонах протест против Запада “всего сильнее и лучше организован в религиозной среде, лидеры которой считают себя хранителями традиционного порядка, как это
было с католической церковью в Европе на протяжении девятнадцатого века. Некоторые
исламские секты, особенно в Иране, — самый яркий тому пример. В таких культурах
примитивная враждебность может быть мобилизована против главного Kulturtragera нового порядка, Соединенных Штатов» (Ховард М. Изобретение мира, с. 92–93).
317
пока еще остается преимущественно западным явлением. Это не значит,
что у нее нет «восточной» перспективы: наличие таковой подтверждает
пример Индии. Но, с другой стороны, как объяснить тот факт, что «почти
все промышленно развитые плюралистические демократические государ-
1
ства расположены в зоне умеренного климата»
и что на Африканском континенте «не сложилось ни одного подлинно плюралистического демократического режима, который был бы способен удержаться у власти дольше
нескольких лет?»
2
.
Складывается парадоксальная ситуация. Теория демократического
мира пока еще не опровергнута. Но и не подтверждена солидным массивом
эмпирических данных. В нее можно верить, но полагаться на нее рискованно. Словом, она входит в число крупных политологических концепций, скон-
струированных американцами за последнюю четверть века — «конец истории», «демократический транзит», «столкновение цивилизаций», «демократический мир» — которые так и не получили эмпирического подтверждения.
Не есть ли это свидетельство истощения заокеанской политической, в том
числе и демократологической, мысли? Думается, дело тут в другом. Американцы, как всегда, спешат выбросить на рынок очередную новинку — неважно, идет ли речь о портативном суперкомпьютере, автомашине или о
политико-теоретическом конструкте — и, подняв вокруг нее рекламную
шумиху, получить выигрыш — политический, а по возможности и экономический. Но решить рыночным наскоком фундаментальные проблемы,
для «взятия» которых требуется и накопление большого массива эмпирических данных, и время для серьезной аналитической проработки, и объединенные усилия ученых многих стран, и ряд других условий, не дано никому — даже в условиях информационной революции.
Есть ли демократия в России?
Параллельно разработке общей проблематики демократического транзита
вот уже на протяжении двух десятилетий в Соединенных Штатах идет дискуссия о состоянии демократии в современной России. Для американцев
этот вопрос имеет не только чисто академический, но и практический политический интерес: они, по их собственному признанию, хотели бы видеть Россию страной демократической, поскольку считают, что это — помимо выгод для остального мира (с демократиями легче договариваться
и т.п.) — отвечало бы национальным интересам Соединенных Штатов.
В науке, особенно общественной, присутствие прямого политического
интереса нередко негативно сказывается на результатах исследований и
вытекающих из них оценках. И тут перед нами именно такой случай. Суждения американцев о демократии в России во многом определялись и опре-
1
Доган М. Политическая наука и другие социальные науки // Политическая наука:
новые направления, с.134.
2
Там же, с.135.
318
деляются не только, а иногда даже и не столько реальным положением дел
в стране, сколько степенью самостоятельности внешней и внутренней политики России и ее готовности идти в фарватере США, а значит, и степенью соответствия этой политики американским интересам и оценками
этой политики американской элитой.
Еще одна специфическая черта обсуждения вопроса о демократии в
России заключается в том, что в нем наряду с профессиональными демократологами участвуют аналитики, либо специализирующиеся на изучении
России (среди них немало бывших «советологов»), либо уделяющие ей
очень большое внимание. Так что среди авторов многочисленных статей и
книг, посвященных рассматриваемой проблеме, мы видим таких людей,
как Ричард Пайпс и Томас Грэм, Маршал Голдман и Арнольд Бейхман,
Збигнев Бжезинский и Эндрю Качинс, Джеймс Биллингтон и Леон Арон,
Строуб Тэлботт и Майкл Макфол
1
и еще десятки специалистов разного
профессионального калибра и политической ориентации.
Как и взгляд на постсоветскую Россию в целом, представления о существующем в ней политическом режиме, складывавшиеся у американцев,
претерпели за минувшие два десятилетия заметную эволюцию, и сегодня
мы можем говорить — пусть с некоторой долей условности — о двух типах
такого рода представлений, один из которых доминировал на протяжении
девяностых годов и характеризовал то, что в Америке, да и в самой России
нередко называли «ельцинским режимом», а второй начал формироваться
на рубеже тысячелетий и характеризовал режим, именовавшийся
«путинским»2.
У этих представлений немало общего (прежде всего в негативном плане), но много и различий, в том числе существенных. Изменились не только акценты в характеристиках и оценке политического режима в целом и
составляющих его институтов — изменились сами характеристики и оценка, равно как и видение перспектив его эволюции. И тут надо сразу сказать:
доминировавшие в разное время представления о России всегда были выдержаны в критических тонах. Американские аналитики, какой бы поли-
тической ориентации они ни придерживались, видели в существующем
режиме — даже если фиксировали в нем какие-то демократические черты — изъяны, не дававшие, как они полагали, оснований идентифициро-
1
Майкл Макфол, один из крупнейших представителей нового поколения американских специалистов по России, автор многих работ, включая ряд книг (см., в частности:
McFaul M. Russia’s Unfinished Revolution. Political Change from Gorbachev to Putin. Ithaca
and London, 2001), в период президентской кампании 2008 года был консультантом Барака Обамы по России.
2
С момента избрания Дмитрия Медведева Президентом РФ американцы внимательно отслеживают проводимый им внутри- и внешнеполитический курс и пытаются выявить отличия существующего ныне в стране политического режима от того, который
сложился при Путине. Однако ни о каком особом «медведевском режиме» речи пока не
ведется.
319
вать его как полноценную демократию. Для них это всегда была, говоря
словами политолога Питера Ратленда, «ущербная демократия» (flawed
1
democracy)
. К тому же еще и демократия хрупкая и нестабильная. Тем не
менее, повторим, доминировавшие среди американских аналитиков представления о «ельцинском» и «путинском» режимах существенно различаются и по содержанию, и по тональности.
Оценивая достижения России в области демократического строительства в первой половине, и особенно в самом начале 90-х годов, заокеанские
аналитики обращают внимание на то, что в то время для Ельцина и его
команды «демократия не была высшим приоритетом»
2
. Центр тяжести реформ был перенесен Кремлем в сферу экономики, поскольку экономическая трансформация рассматривалась в качестве предпосылки становления
стабильной политической демократии.
Не забывали американцы и о том, что в России имелись политики, полагавшие, что в качестве «промежуточного режима» между «командным
коммунизмом» и «капиталистической демократией» могла бы выступить та
или иная разновидность авторитарного режима3. И хотя Ельцин в итоге
отверг этот путь развития, в Вашингтоне пришли к выводу, что открывшаяся перед ним в самом начале 90-х годов возможность совершить рывок
в направлении создания новых демократических институтов не была использована.
Трагические события октября 1993 года открыли «новое окно возможностей для демократии, хотя и при менее благоприятных условиях, чем
прежде»4. И к середине 90-х «на руинах рухнувшего советского режима»
выросла «новая русская полития»5. Ее характерными чертами, по мнению
американцев, стали «суперпрезидентство, двусмысленный федерализм,
слабость политических партий, рабочих и гражданских организаций, чрезмерная мощь большого бизнеса и фактическое отсутствие правления
закона»6.
Однако отмеченные американцами недостатки не мешали им характеризовать Россию начала 90-х как страну, которая хотя и медленно, при
1
Rutland P. A Flawed Democracy // ”Current History”, October 1998. P. 313.
2
МсFaul M. Democracy Unfolds in Russia // “Current History”, Оctober 1997. P. 321. Уже
сам заголовок статьи — «В России развертывается демократия» — говорит о ее главной
идее: в стране строится, пусть и с трудом, демократическое общество.
3
См., напр.: Simes D. The Return of Russian History // “Foreign Affairs”, January/February 1994.
4
МсFaul M. Democracy Unfolds in Russia // “Current History”, Оctober 1997. P. 320.
5
МсFaul M. Democracy Unfolds in Russia // “Current History”, Оctober 1997. P. 319.
Более подробную картину недостатков и достоинств «ельцинской» демократии Макфол
развертывает в своей книге Russia’s Unfinished Revolution. Political Change from Gorbachev
to Putin. Ithaca and London, 2001.
6
МсFaul M. Democracy Unfolds in Russia // “Current History”, Оctober 1997. P. 325.
320
активном сопротивлении консервативных сил, но все же продвигалась по
пути строительства демократического общества и добилась заслуживающих
одобрения и поддержки успехов. Принятие в 1993 году Конституции Россий-
ской Федерации, выборы президента страны, депутатов Государственной
Думы и губернаторов оценивались как «замечательная серия демократических достижений, особенно на фоне других периодов русской истории:
конфронтационной и, в конечном счете, кровавой политики первых лет
нового Русского государства; семидесятилетнего тоталитарного правления
при коммунистах, сотен лет автократического правления при царе»
1
.
Примечательно, что в качестве критерия демократии, в соответствии с
которым оценивались проводившиеся в России преобразования, была принята шумпетерианская модель. Как писал в 1997 году Майкл Макфол, «вторая русская республика — политическая система, существующая с
1993 года — похоже, отвечает минималистской дефиниции демократической системы, предложенной Йозефом Шумпетером: “институциональное
устройство для принятия политических решений, в котором индивиды
приобретают власть принимать решения путем конкурентной борьбы за
голоса избирателей”»2.
Оценивая итоги выборов 1996 года, американцы пришли к выводу, что
«все основные политические игроки России приняли новый, пусть и минимальный, набор правил политической конкуренции, признающий народные выборы единственным легитимным средством достижения политической власти. Другими словами, Россия завершила переход к электораль-
ной демократии»3.
Это, подчеркивали американцы, еще не консолидированная либеральная
демократия, для которой помимо свободных выборов характерны сбалансированное разделение властей между законодательными, исполнительными и судебными органами, равно как между центром и регионами; структурированная партийная система; чуткое гражданское общество (vibrant
civil society); верховенство закона. Ничего этого в России 90-х обнаружено
не было. Однако, «оплакивая медленный старт процесса консолидации
либеральной демократии в России, — настаивал Макфол, — мы не должны забывать о важном прогрессе, сделанном ею в установлении в стране
электоральной демократии»4.
Прогресс представлялся американцам тем более очевидным, что, как
они отмечали, в последние годы правления Горбачева и первые годы правления Ельцина основные политические игроки России не могли достичь
согласия относительно правил регулирования и организации политической
1
МсFaul M. Democracy Unfolds in Russia // “Current History”, october 1997. P. 321.
2
МсFaul M. Democracy Unfolds in Russia // “Current History”, october 1997. P. 321.
3
МсFaul M. Democracy Unfolds in Russia // “Current History”, october 1997. P. 319.
Курсив мой — Э.Б.
4
МсFaul M. Democracy Unfolds in Russia // “Current History”, Оctober 1997. P. 325.
321
конкуренции. «Однако после 1993 года большинство российских политиков пришли к согласию относительно одного критического принципа —
прихода к власти с помощью урны для голосования. На фоне многовековой
авторитарной традиции, существовавшей в России на протяжении столетий, построение электоральной демократии является важной вехой… институт выборов может обеспечить создание условий для развития других
компонентов либеральной демократии… первые посткоммунистические
выборы могут способствовать созданию условий для демократического
обновления России в будущем»
1
.
В 1995 году издательство Гарвардского университета публикует книгу
доцента политической науки в университете штата Род-Айленд Николая
Петро «Возрождение русской демократии. Интерпретация политической
культуры»2. Как показывает само ее название, автор исходит из представления, мало кем разделяемого в Соединенных Штатах, что в России суще-
ствовала (причем на протяжении длительного времени) национальная демократическая традиция, так что строительство в этой стране демократиче-
ских институтов происходило не на пустом месте, и речь должна идти
именно о возрождении этой традиции. И второй важный момент, отмечаемый Петро: демократические ценности и ориентации закодированы в на-
циональной политической культуре, т.е. имеют глубокие корни в русской
истории.
И горбачевская перестройка, с энтузиазмом воспринятая большинством советского народа, и последующее крушение советского общества,
утверждает Петро, не были случайными. «Стремление восстановить гражданское общество, правление закона, частную собственность, свободное
предпринимательство и политический плюрализм имели место в России
задолго до крушения советского режима и даже до начала перестройки»3.
Вопреки широко распространенному мнению, пишет Петро, россияне дорожат демократическими ценностями не меньше, чем, скажем, французы
или немцы, так что надежды на то, что в стране будет строиться демократическое общество, представляются вполне обоснованными.
Что позволяло американцам характеризовать «ельцинские» реформы
скорее в позитивных, нежели в негативных тонах и вселяло в них надежду
на демократическое будущее России? По меньшей мере, три обстоятельства, казавшиеся им весьма важными. Во-первых, сравнение того, что начало вырисовываться в стране в 90-х годах, с тем, что было в СССР при
Горбачеве и до него — сравнение, работавшее в пользу нового режима. Вовторых — и на это обращалось особое внимание — вектор развития новой
России: она шла, пусть и медленно, от авторитаризма (а некоторые говори-
1
МсFaul M. Democracy Unfolds in Russia // “Current History”, Оctober 1997. P. 325.
2
Petro N. The Rebirth of Russian Democracy. An Interpretation of Political Culture. Cam-
br., Mass., London, 1995.
3
Petro N. The Rebirth of Russian Democracy. An Interpretation of Political Culture. Cam-
br., Mass., London, 1995. P. 2.
322
ли и о тоталитаризме) к демократии, что вселяло надежду на дальнейший
прогресс в данном направлении. И еще один момент, принципиально важный для Америки: она надеялась сделать Россию верным и прилежным
учеником Запада, превратив ее со временем в «нормальное» государство и
общество либерально-демократического типа. Так что вплоть до конца 90-х
подавляющее большинство американских аналитиков полагали, что Россия, в общем и целом, движется в правильном направлении. Конечно, с поправкой на российские дороги…
Однако с наступлением нового века доминирующее представление о
российском политическом режиме и демократических перспективах страны стало меняться в худшую сторону. Это признают и сами американцы,
причем это изменение они объясняют изменениями в политической жизни
России и практически единодушно увязывают их с новым политическим
курсом, который стал проводить президент Путин.
Заметим, что речь идет именно о доминирующих представлениях, на
базе которых формировалось американское общественное мнение. Точка
зрения, согласно которой демократия в России хотя и подвергается атакам
и в чем-то убывает, но все-таки жива, и искоренить ее вовсе будет трудно,
высказывалась в Америке и после прихода Путина к власти. «Вопрос в
том, — писал в октябре 2002 года на страницах «Каррент Хистори» политолог Томас Николс, — чтó будет развиваться быстрее — демократическая
консолидация или бюрократическое сопротивление; пока что те, кто говорит о необратимости (irreversibility) российской демократии, стоят на более
твердой почве, нежели те критики… которые, начиная с 1991 года, постоянно предупреждают, что Россия движется к катастрофе и чьи предсказания наступления судного дня неизменно терпели провал»
1
.
Еще дальше пошли Андрей Шлейфер и Дэниел Трейсмен. В 2004 году
они опубликовали на страницах «Форин Афферс» статью «Нормальная
страна», в которой утверждали, что «политический режим в России был
одним из самых демократических в регионе на протяжении последних 15
лет. А все недостатки вполне сравнимы с теми, которые можно найти в
любой развивающейся капиталистической стране»2. Годом позднее появилась книга Шлейфера «Нормальная страна. Россия после коммунизма»3, в
которой развивались основные идеи статьи. Они были просты: широко
распространенное представление о том, что Россия погружается в экономический и политический кризис, не соответствует реальному положению
вещей. Напротив, факты свидетельствуют о том, что она развивается как
обычная страна среднего уровня, вставшая на путь демократических преобразований. «В сравнении с другими странами, находящимися на том же
1
Nichols T. Putin’s First Two Years: Democracy or Authoritarianism? // “Current History”,
2002, October. Р. 312.
2
Shleifer A. and Treisman D. A Normal Country // Foreign Affairs, March/April 2004, www.
foreignaffairs.org. P. 7.
3
Shleifer A. A Normal Country. Russia after Communism. Cambr., Mass., London, 2005.
323
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]