Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Проблема демократии в американской политической мысли ХХ века (из истории политической философии современности). Монография
.pdf
И это — совершенно безотносительно к нападкам со стороны анти-
1
элитистов»
.
Акцентирование горизонтального измерения демократии приводит в
итоге к тому, считает Сартори, что ее модель приобретает (тут он перефразирует Герберта Маркузе, писавшего об «одномерном человеке») характер
одномерной, т.е., по сути, ущербной демократии. Такое положение дел
Сартори объясняет неверным представлением о том, «что лидерство необходимо лишь постольку, поскольку за народом сохраняется второстепенная роль. Этому охотно аплодируют. Однако, если бы те, кто отстаивает эту
точку зрения, действительно верили в нее, то почему бы тогда не заменить
лидеров «администраторами», назначаемыми по жребию?»
2
. К жребию,
конечно, не прибегают, полагаясь на состязательные выборы. И Сартори
соглашается, что соперничество на выборах — неотъемлемая черта демократии как выборной полиархии. Но это соперничество, заявляет он, обеспечивает не качество результатов, а только демократичность способа их
достижения. Остальное же — то, насколько ценен конечный результат, —
зависит от качества (а не только от отзывчивости) руководства.
Управление обществом, по Сартори, осуществляется «контролирующей группой» («контролирующим меньшинством»), для выделения которого существует множество критериев. Два из них имеют первостепенное
значение. Это, во-первых, как называет его американский автор, альтиметрический критерий: «контролирующая группа является таковой потому,
что расположена “в верхней части” (“at the top”) вертикального среза обществ. Это дает нам основание утверждать, что во всяком обществе власть
находится в руках верхнего властвующиго класса (top power class). Альтиметрический критерий строится на допущении, что тот, кто находится наверху, “обладает властью” — допущении, основывающемся на том разумном доводе, что обладание властью возносит наверх, а обладают властью
потому, что находятся наверху»3.
Но альтиметрический критерий, замечает Сартори, сводит дело к
оправданию фактического положения вещей и упускает из вида важное —
а именно, ценностное — измерение: «некто оказывается наверху не потому, что обладает властью, а как раз наоборот — лицо обладает властью и
оказывается наверху потому, что заслуживает этого»4. Так появляется «вто-
5
рой критерий — меритократический (a merit criterion)»
.
Оба эти критерия, говорит Сартори, объединяются в широко используемом в современной политической науке понятии «элита», которое, напоминает он, было введено итальянским исследователем Вилфредо Парето.
1
Sartori J. The Theory of Democracy Revisited. Chatham (N. J.), 1987. Р. 164.
2
Sartori J. The Theory of Democracy Revisited. Chatham (N. J.), 1987. Р. 171.
3
Sartori J. The Theory of Democracy Revisited. Chatham (N. J.), 1987. Р. 142–143.
4
Sartori J. The Theory of Democracy Revisited. Chatham (N. J.), 1987. Р. 143.
5
Sartori J. The Theory of Democracy Revisited. Chatham (N. J.), 1987. Р. 143.
214
«В его «Трактате» («Трактате по общей социологии». — Э.Б.) вполне ясно
сказано, что [понятие] «элита» используется для обозначения людей, обладающих высочайшим уровнем «компетентности» (“capacity”) в своей
области деятельности»1.
Сартори приводит еще одно суждение Парето — на сей раз из его ранней работы «Социалистические системы». «Эти классы [“люди, ранжируемые в соответствии со степенью их влияния, а также политической и социальной власти” и/или “так называемые высшие классы”] составляют
элиту, “аристократию” (в этимологическом значении слова: aristos = лучший). Пока социальное равновесие сохраняет устойчивость, большинство
составляющих ее членов в высшей степени наделены, как представляется,
определенными качествами — неважно, хорошими или дурными — которые обеспечивают власть»
2
. Но сегодня понятие элиты искажено, и произошло это, сетует Сартори, во многом стараниями Лассуэлла, который, как
считает он, отождествил «элиту» с теми, кто просто пробрался к власти независимо от своих достижений и достоинств.
Вводя в модель представительной демократии вертикальное измерение, Сартори хочет вернуть понятию «элиты» первозданный смысл, придав
ему ценностную коннотацию. «Демократия, — настаивает он, — должна
представлять собой систему конкурирующих избранных меньшинств. Пусть
это будет выражено еще короче и симметрично дескриптивному определению: демократия должна представлять собой селективную полиархию»3.
Но тут перед Сартори встает каверзный вопрос о равенстве. Без равенства нет демократии, а властная вертикаль, на первый взгляд, являет собой
чуть ли не наглядный символ неравенства. Однако Сартори ищет и, как он
считает, находит выход из положения. «Ясно, что наш способ рассмотрения
вертикальной проблемы демократии решающим образом зависит от нашего способа рассмотрения понятия равенства. Это выглядит менее очевидным, если утверждать, что равенство, представляя собой центральную
ценность горизонтальной демократии, в силу данного обстоятельства не
является и не может являться центральной ценностью вертикальной демократии (имеющей другую центральную ценность — свободу). Но если даже
это и так, я хочу задаться вопросом, может ли и каким образом понятие
равенства быть введено в вертикальное измерение»4.
Выход из положения Сартори видит в том, чтобы в основание равенства, определяющего вертикальные процессы, положить «”равенство достоинства” (“equality of merit”), т.е. аристотелевское соразмерное
(proportionate) равенство. А чтобы равенство истолковывалось как возвышающая ценность (uрgrading value), ей должна соответствовать максима:
1
Sartori J. The Theory of Democracy Revisited. Chatham (N. J.), 1987. Р. 143.
2
Sartori J. The Theory of Democracy Revisited. Chatham (N. J.), 1987. Р. 143.
3
Sartori J. The Theory of Democracy Revisited. Chatham (N. J.), 1987. Р. 166–167.
4
Sartori J. The Theory of Democracy Revisited. Chatham (N. J.), 1987. Р. 167.
215
подобное — подобным (the same to sames), т.е. каждому — по его заслугам,
1
способностям или таланту»
.
Исходя из сказанного, Сартори предлагает дополнить сформулированное ранее нормативное определение демократии как селективной полиархии
еще одним определением: «демократия должна представлять собой полиархию, основанную на принципе достоинства (polyarchy of merit)»
2
. Уравнивание неравных талантов, утверждает он, несправедливо. А вот равенство,
основанное на принципе достоинства (заслуг) благотворно для общества.
Желая подкрепить свою позицию теоретически, Сартори обращается к давно уже признанной классической работе Джона Ролза «Теория справедливости». «По Ролзу, — пишет он, “социальные и экономические неравенства
должны быть выстроены так, чтобы: (а) от них можно было бы разумно ожидать преимуществ для всех, и (б) доступ к положениям (positions) и должностям был бы открыт всем”. Ну что же, — заключает Сартори, — если бы
все было устроено подобным образом, то это было бы точным описанием
полиархии, основанной на принципе достоинства (merit-based polyarchy)»3.
Понимая, что в связи со сказанным встает вопрос о том, в соотнесении
с кем (with respect to whom) может идти речь о равенстве, Сартори обращается к понятию референтной группы (отсюда и характеристика им своей
теории как «референтной теории элит») — а именно ценностной референтной группы (a value reference group), в качестве которой и берется элита в
первозданном смысле этого понятия. Так что «на вопрос “Равный в соотнесении с кем?” можно ответить так: в соотнесении с ценностными параметрами элиты (elite value parameters)… А резюмировать сказанное можно
так: говоря конкретно, равенство, рассматриваемое в увязке с «элитой»,
ведет к возвышению (upgrading), ценностному восхождению (a value lift) —
1
Sartori J. The Theory of Democracy Revisited. Chatham (N. J.), 1987. Р. 169.
2
Sartori J. The Theory of Democracy Revisited. Chatham (N. J.), 1987. Р. 169.
3
Sartori J. The Theory of Democracy Revisited. Chatham (N. J.), 1987. Р. 169. Дж. Ролз
цитируется автором этих строк по книге: Ролз Дж. Теория справедливости. Пер. с англ.
Новосибирск, 1995. С. 66. Следует, наверное, пояснить, что Сартори приводит так называемую предварительную формулировку одного из двух (а именно второго) базовых принципов справедливости, на которых строится теория Джона Ролза. Что касается первого
принципа, то его предварительная формулировка звучит следующим образом: «каждый
человек дожен иметь равные права в отношении наиболее обширной схемы равных
основных свобод, совместимых с подобными схемами свобод для других» (С. 66). Заключительные формулировки двух принципов справедливости выглядят следующим образом.
«Первый принцип. Каждый индивид должен обладать равным правом в отношении наи-
более общей системы равных основных свобод, совместимой с подобными системами
свобод для всех остальных людей. Второй принцип. Социальные и экономические неравенства должны быть организованы таким образом, что они одновременно (а) ведут к
наибольшей выгоде наименее преуспевших, в соответствии с принципом справедливых
сбережений, и (б) делают открытыми для всех должности и положения в условиях честного равенства возможностей» (С. 267).
216
при условии, что этот термин («элита» — Э.Б.) рассматривается как рефе-
1
рентная группа и входит в референтную теорию элит»
.
Сартори стремится, реабилитировав понятие «элиты», вернув ему первозданный смысл (достойные, наилучшие, отборные и т.п.), реабилитировать и «элиту» («элиты») как политическую силу, которая должна осуществлять лидерскую (управленческую) функцию, как имманентную демократическому обществу. И тут он выступает как один из последовательных
идеологов элитистской демократии в ее меритократической форме, под
которую стремится подвести теоретический фундамент.
Но Сартори не скрывает, что к этому его как противника перфекционизма, демократии участия и популизма подвигли чисто политические
проблемы. «…Мы, — говорит он, — живем в условиях демократии, испытывающей заторы и перекрестные давления и характеризующейся низким
уровнем способности к управлению, т.е. низким уровнем сопротивляемости предъявляемым к ней требованиям и низким уровнем способности
принимать решения и проводить их в жизнь»
2
. Это, признает он, конечно
плохо. И события 60–70-х годов ХХ века (которые так впечатлили Сартори — этого открытого противника новых левых), продемонстрировавшие
нерешительность, близорукость, неэффективность, расточительность властей, лишний раз подтвердили это.
Но это, подчеркивает Сартори, были недостатки реально существующей представительной демократии — демократии, в которой, вопреки
тому, что говорят ее критики, народ имеет возможность давить на власть,
передъявлять ей свои требования, а власти приходится реагировать на них,
демонстрируя отзывчивость (responsiveness). Но тут важно соблюдать меру
и проявлять ответственность. Отзывчивость как отклик на требования народа есть лишь один из элементов представительного правления. Правительство, которое просто уступает такого рода требованиям, — это в высшей степени безответственное правительство. «Представительствующий
несет ответственность не только перед [кем-то], он несет еще и ответственность за [что-то]. Это равносильно тому, что сказать, что представитель-
ствование по самой своей природе состоит из двух ингредиентов: отзывчивости и независимой ответственности. И чем больше правительства становятся отзывчивыми на [что-то] в ущерб ответственности за [что-то], тем
больше вероятность того, что мы будем иметь плохое управление и/или не
иметь вообще никакого управления. А это, опять-таки, равносильно тому,
что сказать, что чем больше мы стали проявлять отзывчивость, тем большей стала наша потребность в независимой ответственности, в чем реально
и заключается лидерство»3.
Сартори, как видим, не считает, что народ отстранен или должен
быть отстранен от власти, что влияние электората на власть должно
1
Sartori J. The Theory of Democracy Revisited. Chatham (N. J.), 1987. Р. 169.
2
Sartori J. The Theory of Democracy Revisited. Chatham (N. J.), 1987. Р. 170.
3
Sartori J. The Theory of Democracy Revisited. Chatham (N.J.), 1987. Р. 170.
217
заканчиваться с избранием его представителей или что элиты должны
управлять вместо народа. Он считает, что элиты обязаны, прислушиваясь
к народу, управлять народом, и при этом принимать самостоятельные (и,
возможно, непопулярные) решения, диктуемые чувством ответственности перед этим народом. Демократия для Сартори — не самоуправле-
ние, а управление. Иными словами, он сторонник управляемой демократии.
При этом править должны не те, кто просто сумел прорваться наверх, а
те, кто, соревнуясь на равных с другими (без этого нет демократии), набрал наибольшее количество «очков» в соответствии с самыми высокими
(элитными в изначальном, паретовском значении этого слова) критериями.
Сартори испытывает недоверие к массам, опасаясь той самой «тирании
большинства», о которой американцы говорят не одну сотню лет, но для
Сартори это не абстракция. Тоталитарные системы в Европе, напоминает
он, складывались при активной подджержке масс, и нацисты пришли к
власти законным, демократическим путем. Словом, опыт ряда европейских
стран убеждает в том, что главная угроза демократии исходит сегодня не от
аристократии, а от масс, от многомиллионной «посредственности», на плечах которой приходят к власти лица, не разделяющие демократические
ценности.
Отсюда возникает вопрос: можно ли считать случайностью то обстоятельство, что об этом говорит американец итальянского происхождения, а если быть точным, — итальянец, много лет живущий и работающий в Соединенных Штатах? Не просматривается ли тут проекция итальянской политико-теоретической традиции, в рамках которой усилиями
Парето и Моски и сформировались основы элитистской парадигмы?
И не сказывается ли тут влияние итальянской политико-практической
традиции, в рамках которой формировалось сначала фашистское движение, а потом — тоталитарный фашистский режим, поддерживавшийся
массами?
Теория Сартори располагается на тех же идейных берегах, что и теории
Шумпетера, Даля, Лейпхарта и других теоретиков, разделяющих их взгляды. Демократия, о которой они рассуждают, — при всех различиях между
предлагаемыми ими моделями — это демократия не для всех. Но есть в
Америке и другие берега. Мы имеем в виду так называемую партиципаторную демократию, или демократию участия — демократию для всех — о
которой пойдет речь в следующем параграфе.
Демократия участия — демократия для всех
Альтернативой демократии для немногих (элит) и для многих (охватывающей более или менее значительную часть населения — но лишь часть)
является демократия, которую именуют по-разному: партиципаторная де-
мократия (в переводе с английского — демократия участия), «чистая»
(pure) демократия, «сильная» (stromg) демократия и, конечно, «прямая» (direct)
218
демократия1. Однако суть дела от варианта названия не меняется: это в
любом случае демократия для всех взрослых дееспособных граждан, или, как
ее иногда именуют специалисты, предельно инклюзивная (включающая)
демократия. Только партиципаторная демократия, убеждены ее сторонники, есть подлинная, полноценная, эффективная демократия. «В соответствии с партиципаторным подходом… демократия становится только набором лишенных смысла институтов, если благодаря этим институтам
граждане могут лишь выбирать тех, кто будет в не досягаемых для выборщиков политических органах управления представлять их интересы и защищать их от произвола властей. Более последовательно проведенный
принцип демократии означает возможность для людей осуществлять свою
гражданскую активность во всех основных институтах, где требуется их
энергия и исполнительность»
2
.
В американской политической мысли ХХ века проблематика партиципаторной демократии дважды становилась предметом общественного интереса и обсуждения. Впервые это произошло в начале столетия в рамках
популистского и особенно прогрессистского движений. Их участники,
правда, не выступали с лозунгом прямого участия граждан в принятии политических решений, но некоторые из их требований, и прежде всего требование права на «инициативу», вписывались в парадигму партиципатизма.
Элементы последней мы находим и в развивавшейся Джоном Дьюи концепции демократии как образа жизни.
Второе пришествие партиципаторной демократии приходится на 70-е
годы, хотя первые его признаки появляются несколько раньше. Теперь
прямо ставится вопрос о необходимости более широкого и активного использования уже существующих форм участия граждан в политической и
даже экономической жизни общества, а также о необходимости исследования теоретических основ этого типа демократии.
П. Нил в своем беглом обзоре послевоенных англо-американских
теорий демократии связывает развитие партиципаторной демократии
исключительно с «реакцией на ревизионизм» (о нем шла речь выше).
«Точно так же, — пишет он, — как ревизионистская теория получила
развитие благодаря критике классической демократической теории, так
и другая теория, которую мы можем назвать «партиципаторной», раз-
3
вилась из критического ответа на ревизионизм»
. Это утверждение спра-
ведливо лишь отчасти. Реакция, выразившаяся в критике элитистских
1
Отождествление демократии участия с прямой демократией корректно лишь с учетом того обстоятельства, что демократия участия в любой ее форме является прямой демократией, тогда как не всякая прямая демократия предполагает участие всех граждан в
процессе принятия соответствующих решений, то есть не обязательно является партиципаторной.
2
Янг Ай. М. Политическая теория: общие проблемы // Политическая наука: новые
направления, с. 460.
3
Encyclopedia of Democracy. Р. 1249.
219
концепций демократии (Шумпетер и другие) и попытках реабилитации
классических теорий — прежде всего теории Руссо с его идеей народного суверенитета, в которой многие партициписты черпают вдохновение — действительно имела место. Но возросший интерес к партиципаторной демократии был еще и реакцией на бюрократизацию процесса
принятия политических решений; на дальнейшее отчуждение власти от
народа; на агрессивную внешнюю политику США, которую не вполне
контролировал даже Конгресс и от которой (это были годы войны Америки во Вьетнаме) страдали прежде всего рядовые американцы — особенно молодежь.
Развитие теорий, о которых идет речь, связывают с именами нескольких крупных исследователей. Это, в первую очередь, Кэрол Пэйтман (род.
в 1940 г.), автор книги «Участие и демократическая теория», увидевшей свет
еще в 1970 году
1
. Это Бенджамин Барбер, опубликовавший в 1984 году труд
«Сильная демократия: партиципаторная политика для нового века»2.
К числу теоретиков партиципаторной демократии следует отнести Томаса
Кронина («Прямая демократия: политика инициативы, референдума и отзыва», 1989 г.)3, Джозефа Циммермана («Партиципаторная демократия:
возрожденный популизм», 1986 г.)4, Джеймса Фишкина («Демократия и
делиберация: новые направления демократической реформы»)5. Это лишь
некоторые из наиболее крупных фигур, идеи которых получили распространение в масштабах всей страны.
Справедливости ради следует заметить, что немалый вклад в пробуждение интереса к идее партиципаторной демократии, а отчасти и в теоретическое обоснование последней внесли в конце 60-х — начале 70-х гг.
американские «новые левые» и участники движения в защиту гражданских прав. «Ее самые ранние формулировки (речь идет о теории партиципаторной демократии. — Э.Б.) пришли из манифестов студенческих политических активистов, представлявших такие организации, как «Студенты за демократическое общество» (СДО) и «Студенческий
координационный комитет ненасильственных действий» (СККНД).
В 1962 году небольшая группа членов СДО собралась в Порт-Гуроне,
1
Pateman C. Participation and Democratic Theory. N. Y., 1970. Кэрол Пэйтман — англичанка, но на протяжении всей своей творческой жизни она поддерживала тесные рабочие
контакты с американским университетским и академическом сообществом, и ее работы,
построенные в том числе и на американском материале, следует рассматривать в контексте американской политологической традиции.
2
Barber B. Strong Democracy: Participatory Politics for a New Age. Berkley, 1984.
3
Cronin T. Direct Democracy: The Politics of Initiative, Referendum, and Recall. Cambr.,
Mass. and London, 1989.
4
Zimmerman J. Participatory Democracy: Populism Revived. N.Y. et al., 1986.
5
Fishkin J. Democracy and Deliberation: New Directions for Democratic Reform. New
Haven, 1991.
220
штат Мичиган, чтобы сформулировать декларацию о принципах — ПортГуронскую декларацию, включавшую призыв к «демократизации индивидуального участия». Политические, социальные и экономические институты должны были быть реформированы таким образом, чтобы сделать их более доступными для участия. На Юге черные и белые
студенческие активисты из СККНД, пытаясь зарегистрировать черных
избирателей, стремились реализовать партиципаторные идеалы на
практике»
1
.
Стоит добавить к сказанному, что сама идея преодоления отчуждения
власти от народа, которая лежит в центре теории прямого демократического участия, всегда была близка левым американским интеллектуалам типа
Ноама Чомски, Говарда Зинна, Дэйва Дэллинджера или Ричарда Рорти,
которых нельзя отнести к безоговорочным сторонникам и пропагандистам
конкретных теорий партиципаторной демократии.
Свое вдохновение и идеи создатели этих теорий черпают в основном из
двух источников, один из которых можно отнести к числу практических, а
второй — к числу теоретических. Практический источник — это реально
существующие в США формы демократии прямого участия, часть из которых имеет давнюю историю. «Участие граждан в правлении, — резонно
замечает Дж. Циммерман, — глубоко укоренено в культуре Соединенных
Штатов, свидетельством чего ныне являются открытые городские собрания
(town meetings) во многих городах Новой Англии»2.
Автор книги напоминает, что городские собрания — самая старая в
истории Америки форма прямой демократии — появились впервые в
колонии Массачусеттского залива «во второй половине второго десятилетия семнадцатого века», а впоследствии получили распространение в
Нью-Хэмпшире, Коннектикуте, Род-Айленде, Вермонте и Мэне3. Эту
форму высоко ценил Джефферсон. Весьма пристально присматривался
1
Hudson W. E. American Democracy in Peril. Eight Challenges to America’s Future. Wash.
D. C., 2004. P.16. Текст Порт-Гуронской декларации и ее анализ содержится в книге: Miller J.E. Democracy Is in the Streets. N. Y., 1987.
2
Zimmerman J. Participatory Democracy. Р. 1.
3
Zimmerman J. Participatory Democracy. Р.17. Следует, впрочем, заметить, что прямая
демократия, практиковавшаяся на этих собраниях, была не менее исключающей, чем
прямая демократия древнегреческих полисов, где, как известно, права голоса были лишены женщины, иностранцы, рабы и еще некоторые категории населения. «Хотя практика ранних городских собраний не получила адекватного отражения в документах, существующие свидетельства дают основания полагать, что всем проживающим в городе
мужчинам было разрешено посещать эти собрания и выступать на них, но право голоса
имели только фримены. Первоначально это были акционеры Компании Массачусеттского залива, а позднее к ним добавились мужчины, которым была дарована политическая
свобода. Существующие свидетельства говорят о том, что фримены составляли очень
небольшой процент взрослого мужского населения колонии» (Zimmerman J. Participatory
Democracy. Р. 19).
221
к ней Токвиль, видивший в самоуправлении воплощение принципа на-
1
родовластия
.
Большинство других форм прямой демократии, практикуемых ныне в
США (о них речь пойдет ниже), также имеют более или менее длительную
историю. Так что современным заокеанским теоретикам ничего не надо
выдумывать. Достаточно обобщить и корректно оценить накопленный
опыт и понять, что следует просто воспроизвести, а что — скорректировать
и дополнить. Этим они, собственно, и занимаются.
Но есть и другой источник идей и вдохновения сторонников партиципаторной демократии: политическая мысль прошлого — мировая и национальная. И первым в ряду авторитетов стоит, как уже говорилось, ЖанЖак Руссо с его идеей неотчуждаемости суверенитета как осуществления
общей воли
2
. Обращаются и к другим великим: к Аристотелю, говорившему о превосходстве коллективной мудрости над мудростью индивидуальной; к Канту, развивавшему идею позитивной свободы как самодеятельного формирования собственной жизни, к Джону Стюарту Миллю и т.д. Из
отечественных мыслителей наиболее популярен среди американцев, чего
и следовало ожидать, Томас Джефферсон, не раз повторявший в тех или
иных вариациях мысль о том, что «всякое правление приходит в упадок,
когда оно доверяется одним лишь правителям народа. Поэтому сам народ
является его единственным надежным хранителем»3.
Теория партиципаторной демократии носит отчетливо выраженный
критический, гуманистический и реформаторский характер. Партициписты
критикуют демократологов-ревизионистов прежде всего за то, что предложенная последними теория демократии «больше не сосредоточивается
на массовом участии “народа”, на участии обычного человека или на глав-
1
См.: Токвиль А. де. Демократия в Америке. С. 66–68. Следует иметь в виду, что town-
meeting переводится в этом русском тексте как «собрание общины» (см. пояснение на
с. 67), а township — как «община». При этом Токвиль поясняет, что «община Новой Англии является чем-то средним между кантоном и коммуной во Франции. Обычно в такой
общине насчитывается от двух до трех тысяч жителей, таким образом, с одной стороны,
она не настолько велика, чтобы интересы ее жителей слишком различались, а с другой
стороны, община достаточно густо населена, так что здесь всегда можно найти людей,
способных управлять ею» (Там же. С. 66). Заметим, что другие источники, в частности
энциклопедический словарь «Americana» трактуют town meeting как «городское собрание»
(См.: Americana. М., 1996. С. 977).
2
Обращаются к различным фрагментам трактата «Об общественном договоре» и, в
частности, к следующему: «… Только общая воля может управлять силами Государства в
соответствии с целью его установления, каковая есть общее благо… Я утверждаю, следовательно, что суверенитет, который есть только осуществление общей воли, не может
никогда отчуждаться и что суверен, который есть не что иное, как коллективное существо,
может быть представляем только самим собою» (Руссо Ж.-Ж. Об общественном договоре // Руссо Ж.-Ж. Трактаты. М., 1969. С. 167–168).
3
The Writings of Thomas Jefferson. Ed. by P.Ford. Vol. 4, N. Y. 1894. Р. 64.
222
ной ценности демократической политической системы, которая видится в
развитии у рядовых граждан необходимых политически значимых качеств.
В центре современной [т.е. ревизионистской. — Э.Б.] теории демократии
находятся деятельность малочисленной элиты и безучастность политически безразличного обычного человека, у которого отсутствует чувство политической ответственности. И это рассматривается как основная защита
от нестабильности»
1
.
Упоминание о «нестабильности», конечно же, не случайно. Во второй
половине ХХ века многими американскими политическими теоретиками
начинает все больше акцентироваться такое качество либеральной политической системы, как стабильность. Демократия рассматривается ими не
как средство обеспечения свободы личности и рынка, что было характерно для
охранительной демократии XVIII–XIX вв. (одним из наиболее ярких представителей которой был Мэдисон), но прежде всего как средство обеспече-
ния стабильности. С этих позиций и оцениваются существующие теории
демократии, включая партиципаторную теорию. Считается, что слишком
активное участие масс в политике ведет к дестабилизации политической
системы, ибо массовый человек, как правило, политически некомпетентен
и безответственен и потому его действия окажутся в итоге деструктивными,
даже если он не ставил перед собой цель разрушить эту систему.
Отвергая тезис об угрозе, которую несет с собой широкое участие масс
в политике, партициписты настаивают на существовании прямой корреляции между политическим безразличием, некомпетентностью, неразвитым
чувством политической ответственности, с одной стороны, и низким
социально-экономическим статусом граждан — с другой. Измените существующее положение вещей, допустите людей к рычагам власти, говорят
они, и вы получите гражданина, который не только не будет представлять
угрозы для стабильности системы, но будет укреплять ее. «…Факты показывают, — писала Пейтмэн, — что опыт власти, основанный на принципах массового участия, может так же эффективно содействовать ослаблению тенденции к появлению у людей недемократических настроений. Если
те, которые впервые ступили на политическую арену, уже были подготовлены к этому, то их участие не будет составлять угрозу для стабильности системы»2.
Но критика партиципистов направлена и против государственных институтов — прежде всего политических, выражающих, как они считают, не
общий, а корпоративный интерес. Примечательно, что сами сторонники
партиципаторной демократии выступают не от имени общества (society) и
не от имени народа (people), а от имени гражданина (citizen, citizenry), от
имени общественности (public). И одно из главных направлений, по кото-
1
Пейтмэн К. Массовое участие и теория демократии // Теория и практика демокра-
тии. Избранные тексты. С. 34.
2
Пейтмэн К. Массовое участие и теория демократии // Теория и практика демокра-
тии. Избранные тексты. С. 37.
223
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]