Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Проблема демократии в американской политической мысли ХХ века (из истории политической философии современности). Монография
.pdf
утверждает Горовиц, а в «собственном интересе» элит. Поэтому нужно не
просто гарантировать представительство меньшинств в законодательных
органах, а максимизировать стимулы для такого поведения элит, «которое
способствовало бы урегулированию конфликта. Для выборных политиков
такие стимулы, скорее всего, могут быть найдены в самой избирательной
системе»
1
, которая открывает перед ними устраивающие их властные пер-
спективы.
Отсюда следует, что надо обратиться к таким избирательным схемам,
которые «вознаграждали» бы урегулирование межэтнических конфликтов.
И при этом, настаивает Горовиц, делать ставку на создание не послевыборных коалиций (подразумевающих достижение компромисса на основе дележки министерских портфелей), а предвыборных коалиций, «которым
необходимо идти на компромиссы, дабы привлечь голоса избирателей по
обеим сторонам межгрупповой разделительной линии…»2. «Объединение
голосов — это главная, но не единственная цель подхода, основанного
на стимулах»3.
Считая, что предлагаемый им подход, «основанный на стимулах», имеет преимущества перед консоциативным подходом, Горовиц тем не менее
признает, что он может встретить на своем пути не меньшие трудности,
нежели подход, предлагаемый Лейпхартом. И считать его универсальным,
пригодным для всех времен и ситуаций, нет оснований. Так что вопрос о
том, как строить демократию в этнически разделенных обществах, попрежнему остается открытым.
С конца 70-х годов в рамках транзитологии и за ее пределами начинает
активно обсуждаться (разрабатываемый в рамках так называемого нового
институционализма) вопрос о том, как политические институты влияют на
становление, развитие и устойчивость демократии. При этом, как справедливо отмечали Альфред Степэн и Синди Скэч, «один из фундаментальных
вопросов, относящихся к политическим институтам, который лишь недавно привлек серьезное внимание политологов, касается влияния различных типов конституционного устройства на процесс укрепления
демократии»4. Исследователи признавали, что хотя «эта тема вызывала и
продолжает вызывать все более широкие дискуссии и дебаты, однако до
настоящего времени собрано еще очень мало систематизированных данных по различным регионам мира, которые позволили бы сделать какие-
1
Горовиц Д. Состязание идей // Теория и практика демократии. Избранные тексты.
С. 126.
2
Горовиц Д. Состязание идей // Теория и практика демократии. Избранные тексты.
С. 126.
3
Горовиц Д. Состязание идей // Теория и практика демократии. Избранные тексты.
С. 127.
4
Степэн А. и Скэч С. Различные типы конституционного устройства и укрепление
демократии // Демократия 1990-х. С. 51.
304
либо конкретные выводы»1. И хотя с тех пор, как был констатирован этот
дефицит, прошло более десяти лет, эмпирическая база, на которой строится исследование влияния конституционного устройства на становление и
состояние демократии, остается все еще небогатой. Тем не менее к настоящему времени в США опубликован ряд работ, достаточно четко фиксирующих сложившиеся позиции по рассматриваемому вопросу. Это труды Филиппа Шмиттера, Альфреда Степэна, Карла Терри, Арендта Лейпхарта,
Скотта Мейнваринга, Адама Пшеворского и других. Но пальма первенства
тут должна быть отдана Хуану Линцу
2
, одному из старейших американских
политологов, автору известной типологии политических режимов3.
Диапазон конституционных режимов или систем правления, реально
существующих в современном мире и рассматриваемых американскими
авторами, невелик. Чаще всего выделяют президентскую систему4 (как в
США), парламентскую (как в большинстве стран Западной Европы) и полупрезидентскую систему, представляющую своеобразный гибрид первых
двух (как, скажем, во Франции, Финляндии и ряде других стран). Некоторые исследователи добавляют к названным еще и, как они ее называют,
смешанную систему5. Но наиболее распространена, все-таки, троичная
схема, с которой и работают американские демократологи.
1
Степэн А. и Скэч С. Различные типы конституционного устройства и укрепление
демократии // Демократия 1990-х. С. 51.
2
См., в частности: Linz J. The Perils of Presidency // “Journal of Democracy” 1, 1990;
Linz J. J. and Valenzuela A. (eds.) Presidential or Parliamentary Democracy: Does It Make Difference? Baltimore (Md), London , 1994; J. Linz and A. Stepan, eds., The Breakdown of Democratic Regimes. Baltimore (Md), 1978; Schmitter P. The Consolidation of Democracy and the
Choice of Institutions // East-South System Transformations Working Paper, No 7, Chicago,
1991; Schmitter Ph. and K. Terry Lynn. What Democracy Is… and Is Not // “Journal of Democ-
racy”, 1991, № 3.
3
Линц выделяет пять основных типов политических режимов: демократический,
авторитарный, тоталитарный, посттоталитарный, султанистский.
4
Отличительными признаками президентского правления американские демократологи обычно считают всенародное избрание главы государства и фиксированный срок
его президентства.
5
Скотт Мейнваринг, говоря о смешанной системе, приводит в качестве иллюстрации
Боливию. «В Боливии конгресс наделял президентскими полномочиями кандидатов,
которые на выборах 1979, 1985 и 1989 гг. не смогли набрать большинства голосов. Парламентские переговоры являлись основным механизмом избрания президента. Следовательно, система является, строго говоря, не президентской, а варьируемой; она президентская тогда, когда кандидат набирает абсолютное большинство голосов избирателей,
и смешанная — когда, как это уже неоднократно бывало, не набирает. Раз срок президентских полномочий фиксированный, система не является парламентской» (Мейнва-
ринг С. Президентское правление, многопартийность и демократия: трудное сочетание //
Теория и практика демократии. С. 223).
305
Признавая, что у каждой системы имеются свои плюсы и минусы, они
едва ли не единодушно высказываются в пользу парламентской системы
как наиболее благоприятствующей установлению и поддержанию демократии. «…Превосходные результаты, демонстрируемые парламентскими демократиями на протяжении всей своей истории, не случайны, — утверждает Линц. — Тщательное сравнение систем парламентаризма и президентского правления показывает, что, в конечном счете, первая чаще ведет к
стабильной демократии — особенно там, где глубоки политические расхождения и существует множество политических партий; в таких странах
парламентаризм, как правило, дает больше оснований надеяться на сохранение демократии»
1
.
Еще категоричнее Скотт Мейнваринг. «Я утверждаю, — пишет он, —
что сочетание президентской формы правления с многопартийностью делает сохранение стабильной демократии труднодостижимым»2. «…Все [полученные данные], — вторят Линцу и Мейнварингу Альфред Степэн и
Синди Скэч, — указывают на то, что чистый парламентаризм гораздо более способствует укреплению демократии, чем чистый президентский
режим»3.
Между тем, признают американские аналитики, многие страны, становящиеся на путь демократического развития, выбирают президентскую
систему правления. И это не случайно: они хотят установить в своих странах сильную, стабильную власть, а эти качества ассоциируются у них с
президентской властью. Поэтому одну из своих главных задач американские демократологи видят в том, чтобы развеять это заблуждение.
Конечно, в мире есть Соединенные Штаты Америки — страна «самой
стабильной в мире демократии»4, и страна эта, как известно, — президент-
1
Линц Х. Опасности президентской формы правления // Теория и практика демокра-
тии. С. 216. (Linz J. The Perils of Presidency // “Journal of Democracy” 1, 1990.)
2
Мейнваринг С. Президентское правление, многопартийность и демократия: трудное
сочетание // Теория и практика демократии. С. 223 (Mainwaring S. “Presidentialism, Multipartism, and Democracy: the Difficult Combination” // Comparative Political Studies 26 (2),
1993, July.)
3
Степэн А. и Скэч С. Различные типы конституционного устройства и укрепление
демократии // Демократия 1990-х. С. 52.
4
Линц Х. Опасности президентской формы правления // Теория и практика демократии. С. 222. Высказывается точка зрения, что критерием стабильности демократии следует считать длительность ее непрерывного существования в данной стране. С. Мейнваринг
определяет этот срок в 25 лет (Мейнваринг С. Президентское правление, многопартийность и демократия: трудное сочетание // Теория и практика демократии. С. 224). Пшеворский, который присоединяется к тем, которые считают, что стабильность демократии
в существенной мере зависит от институциональных особенностей и что президентская
форма правления дает ей меньше шансов, чем форма парламентская, приводит такие
данные: «предполагаемый период существования демократии в странах с президентской
формой правления составляет 21 год, а с парламентской — 72 года» (Пшеворский А. За-
306
ская республика. Но она, говорят нам, уникальна. Там выстроена специфическая форма сотрудничества между президентом и законодательным органом. К тому же американские политические партии имеют «размытый»
характер. «…Трудно, — пишет Линц, — удержаться от одной, пусть и гипотетической, мысли: благоприятных возможностей того, что во многих
других обществах президентская система правления будет способствовать
сохранению демократии, намного меньше»
1
.
По Линцу, суть основного различия между президентской и парламентской системами заключается в том, что «парламентаризм придает политическому процессу гибкость, президентское правление делает его жестким»2.
Жесткость может привлекать тех, кто опасается неопределенности и нестабильности, характерных для парламентской системы с характерной для
нее борьбой партий, лидеров и других акторов. Но президентская система
при определенном стечении обстоятельств порождает еще большую нестабильность, чем парламентская система. Во-первых, она менее эффективно,
чем система парламентская, реагирует на кризисные ситуации. Отстранить
от власти президента, даже растратившего кредит доверия, трудно, и попытки сделать это способны потрясти всю систему и страну. «Во многих
случаях кажется, что государственный переворот — единственное средство, позволяющее избавиться от некомпетентного или непопулярного
президента…»3.
Другой недостаток — «высокая вероятность взаимоблокирования в
отношениях между законодательными и исполнительными органами», в
результате чего может возникнуть такая ситуация, что «президент будет не
в состоянии проводить последовательный курс из-за оппозиции конгресса,
и никто из действующих субъектов не сможет разрешить затруднение, следуя демократическим правилам»4. Больше того, Линц допускает возможность возникновения острого (не исключающего вмешательство вооруженных сил) конфликта между президентом и законодателем, поскольку обе
стороны, будучи избраны народом, могут претендовать на демократическую легитимность.
Еще один недостаток, или вернее, группа недостатков связана с возможными личностными качествами президента. Досрочное завершение
щита минималистской концепции демократии // Теория и практикак демократии.
С. 10).
1
Линц Х. Опасности президентской формы правления // Теория и практика демокра-
тии. С. 222.
2
Линц Х. Опасности президентской формы правления // Теория и практика демокра-
тии. С. 217.
3
Мейнваринг С. Президентское правление, многопартийность и демократия: трудное
сочетание // Теория и практика демократии. С. 224.
4
Мейнваринг С. Президентское правление, многопартийность и демократия: трудное
сочетание // Теория и практика демократии. С. 225.
307
полномочий или смерть действующего главы государства может вознести
на вершину власти человека, который никогда бы не выиграл президентские выборы. Президент может допускать серьезные просчеты в политике,
и его придется терпеть до очередных выборов, ибо законное отрешение от
должности — дело чрезвычайно трудное. Он может использовать авторитарные методы руководства и назначать на ответственные посты малокомпетентных людей из своего окружения. Наконец, может случиться так, что
проникнутый представлениями о своей исключительной роли (избранник
всего народа!) и миссии, он начнет воспринимать оппозицию своей политике как зло и будет противодействовать ей. Все это подрывает демократический режим. Называют и другие недостатки президентской системы
1
которые, по мнению большинства американских демократологов, либо
вовсе отсутствуют в парламентских системах, либо менее пагубно отражаются на состоянии демократии в современном обществе.
Однако, отдавая предпочтение парламентаризму, обеспечивающему
более гибкие и легко адаптируемые институциональные условия для построения и стабилизации демократии, американские политологи делают
две существенные оговорки. Во-первых, они отмечают, что названные недостатки и сделанные на их основе умозаключения и оценки (даже довольно категоричные) вовсе не означают, что демократия не может поддерживаться в условиях президентского правления: просто не нужно устанавливать жесткую прямую корреляцию между президентской системой и
стабильной демократией, как это порой делается.
Во-вторых, они предостерегают против упрощенного представления,
будто достаточно ввести парламентский режим «любого сорта» — и путь к
стабильной демократии открыт. Существуют, напоминает Линц, разные
типы парламентских конституций (предусматривающие разный статус
премьер-министра, разную роль политических партий и т.п.). «Кроме того,
каждая страна имеет только ей присущие особенности — традиции федерализма, этническое или культурное многообразие и т.п. Наконец, едва ли
стоит говорить о том, что наш анализ выявляет лишь возможности и тенденции, не претендуя на детерминизм. Никто не может утверждать, что
парламентские системы навечно застрахованы от серьезного кризиса или
даже полного разрушения»2.
Можно предположить, что проводимые в США исследования проблемы совместимости устойчивой демократии с политическими институтами
получат продолжение. Во-первых, этому будет способствовать развитие
,
1
Отмечают, в частности, что из-за фиксированного срока полномочий президента
«политический процесс разбивается на отдельные, жестко демаркированные периоды, не
оставляющие возможности для безостановочных корректировок, которых может потребовать обстановка» (Линц Х. Опасности президентской формы правления // Теория и
практика демократии. С. 217).
2
Линц Х. Опасности президентской формы правления // Теория и практика демократии. С. 222.
308
такого направления, как неоинституционализм. Во-вторых, этого будет
требовать транзитология, которая хотя и несколько сдала свои позиции,
однако по вполне понятным причинам остается в демократологическом
поле. Это, кстати сказать, касается и России. Уровень интереса американских исследователей к процессу ее демократизации сегодня ниже, чем пять,
а тем более десять или пятнадцать лет назад. Но политические события
могут вызвать повторный рост интереса к этой проблеме, а значит, и попытки выявить институциональные основания возможности дальнейшей
демократизации российского общества.
Есть и третья причина: потребность адаптации политических систем
западных государств к быстро изменяющимся условиям существования,
связанным с европейской интеграцией; борьбой за выживание, которую
им придется вести под натиском волн эмигрантов из Азии, Африки и
Латинской Америки и выдвижением на передний план таких стран, как
Китай, Индия, Бразилия. Американская демократология, несомненно,
будет реагировать на эти процессы, в какой бы части Запада они ни протекали.
Демократия и война
В 80-х годах ХХ века в Соединенных Штатах начинает складываться так
называемая теория демократического мира, представленная работами ряда
крупных международников, в первую очередь Майкла Дойла и Брюса Рассетта. Но выстраивается она, как показал, в частности, отечественный
историк Владимир Кулагин, исследовавший ее генезис, не на пустом месте.
«Во второй половине 1960-х годов некоторые ученые, занимавшиеся прикладными проблемами количественного анализа международных конфликтов, независимо друг от друга стали обнаруживать и выявлять данные
о том, что при определенных условиях демократические государства ведут
себя иначе, чем авторитарные. В 1965 г. М. Хаас выдвинул предположение,
что отношения между демократическими странами менее конфликтны,
чем между недемократическими. Позднее эту гипотезу, со своей стороны,
подтвердил М. Салливэн. Опираясь на обширную базу, какую составили
результаты обсчетов различных конфликтных ситуаций, он пришел к выводу, что «в большинстве случаев открытые системы как в долгосрочном,
так и в краткосрочном плане в меньшей степени бывают вовлечены в конфликты… чем закрытые»»1. В том же направлении развивали свои идеи
Д. Бабст (государства с «выборными правительствами» друг с другом не
воюют), Р. Раммел («свобода противодействует насилию») и другие американские международники2.
1
Кулагин В.М. Мир в XXI веке: многополюсный баланс сил или глобальный Pax
Democratica? // «Полис», 2000, № 1. С. 28.
2
Кулагин В.М. Мир в XXI веке: многополюсный баланс сил или глобальный Pax
Democratica? // «Полис», 2000, № 1. С. 28–30.
309
Летом 1983 г. было опубликовано исследование Майкла Дойла «Кант,
1
либеральное наследие и международные дела»
, в котором он подтвердил:
демократии друг с другом не воюют, и предложил, как теперь считают, первое серьезное объяснение этого феномена. Но то было время, когда о близком окончании холодной войны никто не помышлял. К тому же исследование американского аналитика носило исторический характер, так что
политики не обратили на него серьезного внимания: и так было ясно, что
если и разразится «большая война», то не между Америкой и Англией и
даже не между Францией и Германией.
Положение заметно изменилось в начале 90-х, когда рухнул старый
миропорядок, и большинство членов бывшего социалистического сообщества дружно провозгласили курс на построение демократического общества. Сыграло свою роль и то обстоятельство, что к этому времени появился ряд новых публикаций, обосновывающих центральную идею теории
демократического мира, в том числе книга Брюса Рассетта «Постижение
демократического мира»
2
.
В изменившихся условиях эта теоретическая конструкция, несмотря на
критику со стороны так называемых реалистов и либералов, стала восприниматься многими, в том числе, как мы увидим далее, видными политиками, по-новому: уже не только как констатация исторического факта, но и
как «эмпирически выведенный закон международных отношений»3, фиксирующий каузальную зависимость между типом политического режима, су-
ществующего в стране, и поведением последней на международной арене.
Действительно, в начале 90-х годов многим в Америке, да и в других
странах, стало казаться, что человечество подошло, наконец, к тому историческому рубежу, за которым открываются горизонты «вечного мира», о
котором грезили Кант и его единомышленники. «В последнее десятилетие
двадцатого века либеральные наследники Просвещения в очередной раз
получили возможность приступить к установлению мира, — писал крупный американский историк Майкл Ховард. — Перспективы теперь выглядели как никогда благоприятными. Не было путаницы и столкновения
интересов, что препятствовали подлинному урегулированию в 1918 году;
не было фактического разделения мира, которое имело место в 1945-м.
Альтернативных моделей мирового порядка не предлагалось: идея Канта и
его учеников, похоже, восторжествовала над всеми прочими»4.
1
Doyle M. Kant, Liberal Legacies and Foreign Affairs, Part I and II. // “Philosophy and
Public Affairs”, vol. 12, N 3 (Summer 1983) and N 4 (Fall 1983); Doyle M. Liberalism and World
Politics // “American Political Science Review”, vol. 80, № 4 (Dec. 1986).
2
Russett B. Grasping the Democratic Peace: Principles for a Post-Cold War World. Princeton,
1993.
3
Levy J. Domestic Politics and War // The Origin and Prevention of Major Wars. Ed. by
Rotbery R. and Rabb Th..Cambr. (Mas.), 1989. Р. 88. Курсив мой. — Э.Б.
4
Ховард М. Изобретение мира. Пер. с англ. С. 89–90.
310
Что же, по мнению сторонников теории демократического мира и других оптимистов, открывало столь благоприятные перспективы? Что должно было послужить гарантией невозможности ведения демократическими
странами войн друг с другом? Ведь эти страны, по мнению многих анали-
1
тиков, включая сторонников рассматриваемой теории
, в принципе не ме-
нее склонны к применению силы, чем недемократии.
Дойл, Рассетт и их сподвижники отталкиваются от ряда положений,
сформулированных в работах Иммануила Канта — прежде всего в его трактате «К вечному миру» (1795). Немецкий просветитель утверждает, что
конституционно-республиканский строй побуждает правительство руководствоваться в отношениях с другими государствами нравственными нормами и правовыми принципами, на которые оно опирается во внутренней
политике, т.е. не прибегать к применению военной силы.
Отказу конституционных республик от ведения войн способствуют, по
Канту, и политико-институциональные ограничения — разделение властей, народное представительство, общественный контроль. «Если (это не
может быть иначе при подобном устройстве) для решения вопроса: быть
войне или нет? — требуется согласие граждан, то вполне естественно, что
они хорошенько подумают, прежде чем начать столь скверную игру. Ведь
все тяготы войны им придется взять на себя — самим сражаться, оплачивать военные расходы из своих средств, в поте лица восстанавливать опустошения, причиненные войной, и в довершение всех бед навлечь на себя
еще одну, отравляющую и самый мир, — никогда (вследствие всегда возможных новых войн) не исчезающее бремя долгов»
2
.
Взяв за основу эти положения Канта и подвергнув их собственной
(подчас весьма вольной) интерпретации, Рассетт, Дойл и их единомышленники говорят о двух рядах пацифистских ограничителей, или двух «причинах демократического мира».
Это, прежде всего, структурные,3 или институциональные ограничите-
ли, акцентируемые Рассеттом. Правительства демократических государств
несут ответственность перед своим народом, которому приходится оплачивать войну кровью и материальными средствами. И если цена оказывается
непомерной, партия, ввергнувшая страну в войну, может проиграть очередные выборы. Но и независимо от этого власть в конституционных демократиях, говорят нам, не может не быть чувствительной к потерям, с которыми
1
Эмпирические исследования наводят на мысль, пишет Уильям Диксон, что демократии «не в меньшей степени, чем государства, организованные на основе альтернативных механизмов правления, склонны оказываться вовлеченными во внешние войны
(foreign wars), кризисы и споры, чреватые насилием» (Dixon W. J. Democracy and the
Peaceful Settlement of International Conflict // “American Political Science Review”, March
1994. Р. 14).
2
Кант И. Собр. соч. в восьми томах. Т.7. Б. м. 1994. С. 15.
3
См.: Maor Z. And Russett B. Normative and Structural Causes of Democratic Peace. — In:
“American Political Science Review”, vol. 87, № 3 (Sept. 1993).
311
неизбежно сопряжена любая, пусть даже «маленькая» война. Сказываются
и институциональные ограничения, которые американцы именуют «сдержками и противовесами»: демократические властные институты контролируют в определенной мере друг друга, что позволяет если и не предотвращать, то ограничивать возможные ошибки и просчеты.
Другой ряд ограничителей — Рассетт называет их «нормативными» —
сторонники теории демократического мира видят в демократических нор-
мах и демократической культуре (на них делает акцент Дойл). Развивая его
аргументацию, Рассетт подчеркивает: «культура, перцепции и практики,
которые позволяют достичь компромисса и мирного разрешения конфликтов без угрозы насилия внутри страны, начинают действовать за
пределами национальных границ в отношении других демократических
1
стран»
. При этом каждая из них исходит из предположения, что остальные демократии будут воспринимать ее столь же позитивно, как она воспринимает их и отвечать взаимностью на ее миролюбивую политику. Что
касается недемократических режимов, то демократические государства
не могут рассчитывать на то, что эти режимы будут воздерживаться от
использования пртив них силы, что может вынудить их платить им той
же монетой.
Такая постановка вопроса была далека от кантовской: немецкий мыслитель не говорил ни о том, что демократические государства (он отличал
их от республик) не воюют друг с другом, ни о том, что по отношению к
другим режимам они проводят иную политику, чем по отношению к себе
подобным2. Впрочем, это не смущало американцев: для них политические
выводы были важнее корректных философских доводов. К тому же они
предлагали и другие аргументы в защиту своей теории, в том числе экономические. «Демократические государства склонны быть “торговыми государствами”, более заинтересованными в налаживании бизнеса с другими
государствами, нежели в господстве над другими государствами, или превращении их в зависимые территории, либо сохранении подобного
статуса»3. Нации, занимающиеся торговлей, поясняют нам, стремятся создать безопасную международную среду, а война — это бессмысленное,
контрпродуктивное «убийство потребителей и поставщиков и разрушение
инфраструктуры их экономики»4.
1
Russett B. Grasping the Democratic Peace. Р. 31. Курсив в тексте. — Э.Б.
2
Некоторые из сторонников теории демократического мира, как, например, Джошуа
Муравчик, полагают, что демократии проводят миролюбивую внешнюю политику в отношении всех, в том числе недемократических, государств. (См.: Muravchic J. Promoting
Peace Through Democracy // Crocker Ch., Manson O.F. (eds.). Managing Global Chaos. Wash.
D. C., 1996). Этот подход ближе к кантовскому, но он снижает пафос теории демократического мира и ослабляет потенциал, который закладывали в эту теорию ее создатели.
3
Lakoff S. Democracy. .History, Theory, Practictе Westview Press. Boulder. 1996. Р. 305.
4
Lakoff S. Democracy. .History, Theory, Practictе Westview Press. Boulder. 1996. Р. 305.
312
По замыслу ее приверженцев, теория демократического мира должна
была предопределять соответствующую внешнеполитическую стратегию
Соединенных Штатов в после-холодно-военный период. А именно «стратегию расширения… сообщества рыночных демократий мира»1. Ибо предполагалось, что «в той мере, в какой демократия и рыночная экономика
получат распространение среди других наций, наша собственная нация
будет находиться в большей безопасности и будет более процветающей и
влиятельной»
2
. Примечательно, что теорию демократического мира поддержал (в бытность его президентом Соединенных Штатов Америки) Билл
Клинтон, повторив почти слово в слово ее основой тезис: «демократии
редко вступают в войну друг с другом»3.
У теории демократического мира всегда имелись не только убежденные
сторонники, но и не менее убежденные критики, представлявшие прежде
всего школу политического реализма: Джон Меаршаймер, Кеннет Уолц,
Кристофер Лэйн, Генри Фарбер и др. Их первое принципиальное возражение касается идентификации системы взглядов, предлагаемых Дойлом,
Рассеттом и их сподвижниками. То, что именуют «теорией демократического мира», утверждает Лэйн, — никакая не теория. «…Заявление, что
демократии не воюют с демократиями, является скорее утверждением или
гипотезой», ибо центральный тезис теории о существовании «каузальной
зависимости между независимой переменной (демократической политической структурой на индивидуальном уровне) и зависимой переменной
(объявленным отсутствием войны между демократическими государствами) … ни доказан, ни… должным образом объяснен»4.
К тому же рассматриваемая теория, утверждают ее критики, неверна по
существу. Она переоценивает роль демократических институциональных
ограничителей, равно как и демократических норм в регулировании внешней и военной политики. Война «есть не столько функция от формы обще-
1
Lake Anthony. From Containment to Enlargement. “U.S. Department of State Dispatch”,
vol. 4, № 39 (Sept. 1993). Р. 3.
2
Remarks of Antony Lake. John Hopkins School of Advanced International Studies. Wash.
D.C., Sept. 21, 1993.
3
Clinton W. Confronting the Challenges of a Broader World. U.S. Department of State
Dispatch”, vol. 4, N 39 (Sept. 1993). Р. 3. Этот тезис нашел отражение и в официально провозглашенной Белым домом стратегии национальной безопасности, которая была определена как «стратегия вовлеченности и расширения». И хотя она была эклектичной, «экспорт или расширение демократии за границей стало главным фокусом внешней политики Америки… От Гаити до России интересы Америки и ее безопасность отождествлялись
с успехом или провалом демократии» (Layne Ch. Kant or Cant: The Myth of the Democratic
Peace. — “International Security”, Fall 1994, vol. 19, N 2. Р. 46).
4
Layne Ch. Kant or Cant. Р. 5. В подтверждение своей правоты критики «теории демократического мира» могли бы сослаться и на то, что основной тезис последней не имеет
единой четкой формулы: говорят, что демократии «не воюют друг с другом» (do not wage
war); «если и воюют, то редко» (rarely if ever wage war); «редко воюют» (rarely wage war).
313
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]