Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Очерки сравнительного правоведения. Учебное пособие для вузов
.pdf
Граф Л.Н. Толстой и русская интеллигенция
Обилие земли, существовавшей в России до девятнадцатого
века, имело два важных следствия. Во-первых, оно не дало развиться всем тем институтам, из которых в местах, страдавших
от недостатка земли, вырастали гражданские общества, ибо там,
где земли мало, население вынужденно изобретает способы мирного разрешения возникающих вокруг нее споров.
Во-вторых
, казавшиеся до девятнадцатого века неисчерпаемыми запасы земли, создали у русского крестьянина убеждение, что земля, как вода и воздух, это res nullius — ничья вещь,
сотворенная Богом на благо всем и не могущая, следовательно,
принадлежать никому лично. Каждый волен ею пользоваться, но
никому не дано право предъявлять на нее исключительные права.
Обращать в собственность можно лишь то, что сам вырастил или
сделал, а раз никто землю не сделал, то никто не может быть ее
собственником. В сознании русского крестьянина лес — это общая
собственность, но изготовленная древесина принадлежит тому,
кто рубил. Это мировоззрение, вполне обычное в первобытных
обществах, в России пережило эру изобилия земли
и удержалось
в крестьянском сознании вплоть до начала двадцатого столетия,
когда из-за роста населения и с прекращением территориальной
экспансии возникла нехватка пахотных земель».1
Быть собственником стыдно, полагал Л.Н. Толстой. Но почему? Сказать, что он абсолютно не прав, нельзя. В.В. Розанов
в 1909 году писал: «В России вся собственность выросла из “выпросил” или “подарили” или кого-нибудь “обобрал”. Трудовой
собственности очень мало. И от того она не крепка и не уважа-
2
ется».
Толстой остро ощущал несправедливость такого положения
дел, впрочем, как и П.А. Столыпин, но избрал противоположный путь. Он считал необходимым вообще отказаться от частой
собственности на землю и даже обратился с этим предложением
к императору Николаю II, которого в письме он называл «любез-
1
Пайпс Р. Собственность и свобода. М., 2000. С. 212–213.
2
Розанов В.В. Избранное в 2-х т. М., 1990. Т. 2: Уединенное. С. 216.
— 81 —
Очерк 3
ным братом». При этом Л.Н. Толстой высказывал как бы не свое
личное мнение, а сообщал императору о желаниях всего русского народа. Он писал: «И те желания, которые выскажет теперь
русский народ, если ему будет возможность это сделать, по моему мнению, будут следующие:
Прежде всего, рабочий народ скажет, что
он хочет избавиться от тех исключительных законов, которые ставят его в положение пария, не пользующегося правами всех остальных граждан…
и, главное, весь 100-миллионный народ в один голос скажет, что
он желает свободы пользования землей, то есть уничтожения
права земельной собственности».1
Это не единственное письмо Л.Н. Толстого к российским
императорам. Писал он и прежде. Так, например, в письме
к Александру III он призывал его простить убийц отца и не просто простить по-христиански, а еще и дать денег и отправить куда-нибудь в Америку и тогда бы «каким потоком разлились бы по
России добро и любовь от этих слов».2
Переписка Толстого с императорами российскими интересна не только содержанием, которое демонстрирует утопическиупрощенный взгляд на существующие проблемы и способы их
решения, она демонстрирует всю противоречивость отношения Л.Н. Толстого к власти. Ведь он не просто отрицает ценность государства, он воспринимает его как ошибку истории
и абсолютное зло,
а всех людей, связанных с деятельностью
государства считает совершенно безнравственными и даже сумасшедшими. Так он пишет: «Я серьезно убежден, что миром
управляют: и государствами, и имениями, и домами — совсем
сумасшедшие. Не сумасшедшие воздерживаются или не могут
участвовать».3 Но это совершенно не мешает ему обращаться
к «главным сумасшедшим» с просьбами, советами и даже требованиями. Все дело в том, что Л.Н. Толстому, как и большей
1
Толстой Л.Н. Указ. соч. Т. 22. С. 506.
2
Там же. Т. 17. С. 886.
3
Там же. Т. 22. С. 117.
— 82 —
Граф Л.Н. Толстой и русская интеллигенция
части русской интеллигенции, наряду с «отщепенством» (термин П.Б. Струве) и нелюбви власти, была свойственна убежденность в ее все силии. Император может все. Одного его слова достаточно, чтобы зло исчезло и воцарилось добро. Иначе говоря,
добрая власть неограниченно творит добро, а злая власть — зло.
Какие-либо юридические, даже
вила осуществления власти в расчет не принимаются. Сегодня
интеллигенции в духе ХIХ века, конечно, не существует, но
убежденность в том, что одного слова представителя высшей
власти будет достаточно для решения всех проблем, продолжает
греть душу многим гражданам России.
Итак, подведем итоги. Л.Н. Толстого объединяет с русской
интеллигенцией патерналистское отношение к народу (к крестьянству), отрицательное отношение к собственности, отщепенство по отношению к власти, утопизм, т. е. убежденность
в возможности легкого решения сложных проблем и достижения
всеобщего счастья.
не ограничения, а просто пра-
— 83 —
Очерк 4.
ПРАВО И ВЛАСТЬ
В СОВРЕМЕННОМ
РОССИЙСКОМ
ГОСУДАРСТВЕ
ольше 20 лет российское общество находится в поиске
Б
новых форм существования. Суть предшествующего
состояния более или менее понятна. Это тоталитаризм со всеми
вытекающими отсюда последствиями. Основной нормативной
системой советского тоталитаризма была идеология. Она выполняла функции в иных обществах, свойственные религии и праву.
Идеология обеспечивала социальную солидарность и мобилизацию масс, регулировала поведение граждан, лигитимировала
власть и т. д. Право имело по отношению к идеологии субсидиарное значение. Оно не рассматривалось как явление, представляющее самостоятельную ценность. В соответствии с марксизмом-ленинизмом существование права вообще являлось как
бы показателем «недоразвитости» общества. Ведь коммунистическое общество, как цель всемирного развития, не нуждается
в государстве и праве. Ибо и то и другое явления классовые и исчезают одновременно с классами. В этом смысле общенародное
государство и право, о которых шла речь в 70–80-е годы с точки
зрения «истинного» марксизма, абсолютный нонсенс. Однако с
точки зрения социальной практики, сложившейся в Советском
Союзе, данный тезис был обоснован. Любая идеология недостаточно формализована, общество же требует норм формализованных и достаточно определенных. Особенно это стало очевидно
к концу 30-х годов. Именно тогда было собрано «Совещание
по вопросам науки советского государства и права», на кото-
— 84 —
Право и власть в современном Российском государстве
ром А.Я. Вышинский сформулировал знаменитое определение
советского права: «Советское право есть совокупность правил
поведения, установленных в законодательном порядке властью
трудящихся, выражающих их волю, и применение которых обеспечивается всей принудительной силой социалистического государства, в целях защиты, закрепления и развития отношений
и порядков, выгодных и угодных трудящимся, полного и окон
чательного уничтожения капитализма и его пережитков в экономике, быту и сознании людей, построения коммунистического
общества».
Надо сказать, что в извращенном виде в этом определении
нашли отражение многие в разное время весьма популярные
концепции права: этатистская, нормативистская, инструментальная, волевая, классовая и целевая. Либеральному взгляду на право места в этом определении не нашлось. И это не удивительно.
Либерализм был сущностно чужд коммунизму, как, впрочем,
любой утопии. Хотя чисто внешне и либеральная и коммунистическая идеологии оперировали тождественными понятиями,
что многих, особенно в 30–40-е годы, вводило в заблуждение.
Действительно, и либерально-индивидуалистическая и коммуно-коллективистская концепция оперируют понятиями свобо-
, равенства и человеческого достоинства. Однако вкладывают
ды
в них разный смысл. Коллективисты-коммунисты определяют
свободу через подчинение «правильной» воле (отсюда симпатии
к волевой концепции права), через управление людьми в их «объективно» правильных интересах (отсюда априорное убеждение
в объективной правильности и справедливости социалистического права). Исходя из этого, получает оправдание руссоистская
идея о благотворности принуждения: человека, неправильно
понимающего свои собственные интересы, не только можно, но
и должно ради его собственного счастья принудить быть свободным. Таким образом, свободе имманентно принуждение. Сама
же свобода реализуется лишь коллективными усилиями.
Со своей стороны сторонники либерально-индивидуалистической концепции полагают, что свобода во всех своих
-
— 85 —
Очерк 4
проявлениях строго индивидуализирована. Они подчеркивают
важность и взаимообусловленность негативной свободы, как
свободы от вмешательства в частную жизнь индивида, и свободы позитивной, имеющей отношение к участию индивида
в принятии тех политических решений, которые сказываются отрицательно или положительно на его частных интересах.
Либерально-индивидуалистическое понимание свободы можно
сформулировать следующим образом: «Я
вмешательства со стороны кого-либо, решаю свои частные дела
и наравне с другими принимаю участие в решении общих дел».
Теория такой свободы и практика ее реализации, во-первых,
предполагают индивидуальную ответственность (моральную,
правовую, политическую и т. д.); идея коллективной свободы
индивидуальной ответственности не предусматривает (я был,
как все). Кроме того, без негативной свободы невозможна жизнь
частного права, а без позитивной — публичного. Причем позитивная свобода следует за негативной, она призвана обеспечить
ее беспрепятственную реализацию. В этом смысле публичное
право производно от частного.
Обе концепции отстаивают принцип равенства. Однако коммунистический идеал — состояние фактического равенства,
достижение которого исключает
Теоретически это совершенно правильно: общество равных,
точнее, одинаковых, людей в праве не нуждается. Ведь право,
об этом писал и Маркс (он все же был неплохо образованным
юристом), предназначено, кроме всего прочего, для формального
уравнивания неравных, неодинаковых людей. Для права «нет ни
эллина, ни иудея», хотя фактически их существование не отрицается. Вопрос, однако, заключается в том, нужно ли эллинов превращать в иудеев, или наоборот, ради достижения фактического
равенства и отмирания права.
Либерализм на этот вопрос отвечает однозначно — нет.
Динамично развивающееся общество предполагает разнообразие интересов и как следствие неодинаковость людей, что и требует наличие права как равного масштаба для них.
смысл существования права.
свободен, ибо сам, без
— 86 —
Право и власть в современном Российском государстве
А что касается человеческого достоинства, то в коллективистской традиции оно зависит от принадлежности к группе,
исключение из которой (остракизм, лишение гражданства и т. д.)
означает отказ в уважении со стороны коллектива и соответственно утрату достоинства. В либеральной традиции человеческое
достоинство проистекает из уважения автономности индивида,
его права на
человека означает то, что с ним обращаются как со свободным
и равным с другими индивидом, как с субъектом права, принимающим самостоятельные решения и самостоятельно несущим
ответственность за них. Либерализм не терпит патернализма,
опеки над людьми во всех ее проявлениях.
Нетрудно заметить, что коллективисты превращают прин-
свободы, равенства и человеческого достоинства в прин-
ципы
ципы неправовые. Коллективизм обеспечивает солидарность
общества на началах долга и обязанности. Для коллективистов
реальный человек представляет гораздо меньшую ценность, чем
человек родовой, а справедливость (и право) носит некий трансцендентальный характер и выражается в общей воле (коллектива, нации, государства).
В коммуно-коллективистской идеологии, которая господствовала в Советском Союзе, все негативные моменты многократно усиливались, так как отрицалась не просто частная собственность, отрицалась частная сфера жизни вообще, негативная свобода отсутствовала. В связи с этим частное право не могло получить
должного развития, соответственно, не развивалось публичное
право. Таким образом, тоталитарные (не либеральные) политические системы, по сути, неправовые. Поэтому все попытки внедрения права, которые постоянно повторялись со времен хрущевской
оттепели, терпели неудачи. Это касается кодификаций 60-х годов,
партийных решений «о правовой основе общественной и государственной жизни» и Конституции 70-годов, призывов к построению правового государства в 80-х годах.
Ситуация принципиально изменилась после официального крушения тоталитарной политической системы, в начале
самостоятельный выбор. Уважение достоинства
— 87 —
Очерк 4
90-х годов. Тогда вопрос о пути развития России перестал быть
спекулятивным и приобрел практическое значение. Ответов на
него не прибавилось: либо Россия идет по своему особому пути,
как страна совершенно уникальная, и тогда либерализм, право,
демократия и т. д. как явления сугубо западные могут представлять лишь теоретический интерес; либо
Россия идет по «западному» пути, и тогда либерализм, демократия, право — ее будущее. Дискуссии по этому поводу можно вести бесконечно, ибо
аргументов в пользу той или иной точки зрения нашими предшественниками накоплено немало.
Я не буду анализировать попытки реформирования российского общества и оценивать их результаты, отмечу лишь несколько моментов. Власть в 90-е годы потеряла контроль над многими
сферами жизни общества, причем часто именно над теми, которые должны подлежать такому контролю. Некоторые политики
и даже ученые решили, что это следствие восприятия либеральных ценностей. Это совершеннейшая неправда. Либеральное
государство (и в классическом варианте, и в варианте неолиберализма) это государство, эффективно исполняющее свои функции. Прежде всего, такое государство обеспечивает общественный порядок и незыблемость жизни, свободы и имущества граждан, т. е. их так называемых естественных прав.1
Распад государственной власти, ее импотенция, с одной стороны, привели к небывалой криминализации общества и иным
негативным последствиям, но с другой, как ни парадоксально
это звучит, — благотворно сказалась на российском обществе —
чуть ли не впервые в российской истории государство оставило
общество в покое. Оно, оказавшись «бесхозным», вынуждено
было самоорганизовываться. На этом пути общество все более
и более либерализируется и, соответственно, все более и более
становится заметной тенденция к росту права.
1
Когда я пишу о либерализме, я имею в виду здоровый либерализм, базирующийся на классических европейских ценностях, а не сегодняшнее его
извращение, которое, к сожалению, многими воспринимается как истинный
либерализм.
— 88 —
Право и власть в современном Российском государстве
Это заявление сегодня может быть встречено с усмеш-
кой. Для этого есть основания. Становление правовой системы
в России идет сложно и даже подчас извращенно. Сталкиваются
два пути правогенеза.
Первый путь, когда право порождается самими обществен-
ными отношениями, которые объективно требуют правовой
формы и вне ее не существуют. Второй — когда право
ется государственной волей. В первом случае складывается
спонтанный, естественный правопорядок; во втором — правопорядок искусственно, установленный посредством государственного закона (искусственный правопорядок). Спонтанный
правопорядок, прежде всего, касается сферы частного права,
искусственный правопорядок — публичного права. В идеале
правовая система содержит обе эти гармонично взаимодействующие сферы. Однако в реальной жизни закон, как порождение
ограниченного и часто ошибающегося человеческого разума,
нередко представляет опасность для спонтанно складывающегося права.
Применительно к России данная проблема в 90-е годы при-
обрела особо острый характер, ибо одновременно шел процесс
разрушения старой нормативной системы и создание новой.
В этом процессе «разрушения-созидания», который, впрочем,
не закончился и
щественных отношений существенно ограничены. Можно выделить три коллизионных уровня объективно проявляющих себя:
1. Право теряет свойство системности, делается алогичным, внутренне противоречивым. Коллизия закона становится обычным
явлением, «свойством» изменяющегося права. 2. Проявляется
несоответствие между требованиями закона и состоянием правоприменительных и правозащитных органов. Сказанное касается
и структуры этих органов и правосознания должностных лиц.
Иными словами, право не получает институциональной защиты.
3. Часто обнаруживается несоответствие между содержанием
закона и конкретной экономической и политической ситуацией,
ибо в этот период она чрезвычайно подвижна. Закон же, как мы
сегодня, возможности закона как регулятора об-
созда-
— 89 —
Очерк 4
знаем, предназначен для регулирования повторяющихся, стандартных ситуаций.
Следует упомянуть еще о трех негативно действующих
факторах. Во-первых, легитимность закона во многом производна от авторитетности его создателя, а она в России низка.
Во-вторых, российская политическая культура по многим критериям продолжает оставаться патерналистской, т. е. такой,
в рамках которой
, с одной стороны, право и мораль противопоставляются, поэтому нарушение закона получает моральное
оправдание, а с другой — власть выводится из-под действия
закона. Наконец, в-третьих, в российском сознании правовой
нигилизм свое образно сочетается с правовым идеализмом.
Многим, в том числе и законодателям, кажется, что сам факт
принятия закона означает решение проблемы, но часто это приводит не к решению, а к усложнению проблемы. (Надо отметить, что смесь правового нигилизма и правового идеализма
всегда была свойственна российскому сознанию. Об этом писал еще Р. Иеринг. Его удивил отчет российской комиссии по
составлению Свода законов, которая, собрав 35 000 тысяч законов, изданных
с 1649 по 1832 г., пришла к заключению о том,
что причина несовершенного состояния права состоит в недостаточности числа законов. С точки зрения Р. Иеринга, большую часть этих законов следовало бы сжечь. И даже более того,
«количественное богатство правовых положений есть признак
слабости (права. — И.К.)».1
Поэтому законы множатся в геометрической прогрессии,
они изменяются, дополняются, наконец, отменяются, прежде
чем адресаты успеют их прочитать и понять. Короче, законов
много, но они не исполняются.
Иногда, особенно в публицистике, высказывается мнение о
том, что российские законы столь плохи, что страну от полного
хаоса спасает их массовое неисполнение. Это не
просто оши-
бочное мнение, льющее воду на мельницу русского правового
1
Иеринг Р. Дух римского права на различных ступенях его развития.
СПб., 1875. С. 34.
— 90 —
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]