Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Очерки сравнительного правоведения. Учебное пособие для вузов
.pdf
Право и власть в русской культурной традиции
совершенно прав, требуя принудительного перераспределения
трудовых ресурсов (т. е. людей, способных работать).
Я не буду вслед за Е.Б. Хохловым анализировать Кодекс
о труде (интересующиеся могут обратиться к статье), а хочу обратить внимание на основные моменты.
Кодекс декларирует право на применение труда. Однако по
существу устанавливается обязанность трудиться. Иначе и
не
могло быть. Цель Кодекса — установление трудовой повинности. С этого Кодекс и начинается: Раздел I «О трудовой повинности». Будем исходить из того, что авторы Кодекса владели
русским языком и сказали именно то, что хотели. По В. Далю,
слово «повинность» означает обязанность, долг, что должно исполнить, отбыть. По И.С. Ожегову, повинность общественная
или государственная обязанность населения. То есть речь идет
не о праве на труд, а об обязанности трудиться, о принудительном труде. «Таким образом, — пишет Е.Б. Хохлов, — мы можем
сделать вывод, что КЗоТ не просто конституировал совершенно
определенную иерархию в соотношении обязанность трудиться — право на применение
стью определяется обязанностью».
труда», но в этой связке право полно-
1
Кодекс устанавливает возможность перевода работника или
группы работников в другую организацию, расположенную в той
же или иной местности. Увольнение по собственному желанию
существенно ограничивалось. Работа по совместительству не запрещалась, однако вознаграждение можно было получать только по одному месту работы (положение, видимо, рассчитано на
трудоголиков) и т. д. То
есть в Кодексе речь идет не о правах
трудящихся, а о правах государства по принуждению к труду.
Поэтому совершенно логично начинается милитаризация труда,
как принудительное привлечение к труду, и не только «буржуазных элементов», но и самих «несознательных» пролетариев.
Естественная реакция людей на такого рода принуждение — нежелание работать. Это вызывает усиление репрессий со стороны
1
Там же. С. 77.
— 51 —
Очерк 2
государства.1 Зарплата же не могла являться стимулирующим
средством и по чисто объективным причинам — обесценивание
денег, и вообще по общей политике в сфере труда и экономики.
Троцкий писал: «В настоящий, тяжкий период заработная плата
есть для нас в первую голову не способ обеспечения личного существования отдельного рабочего, а способ оценки того,
что от-
дельный рабочий приносит своим трудом рабочей республике».2
Вывод, который делает Е.Б. Хохлов, перекликается с мнением Л.Д. Троцкого. Не гражданская война и разруха были основной причиной «возникновения административно-бюрократической системы государственного управления трудом». Иначе
и не могло быть, это отражало суть коммунистической идеологии: «а именно стремление обеспечить функционирование всего общества на
основе разума в области экономики приобретает
форму целенаправленного планирования производства и распределения его продуктов из единого центра (Государства)». Отсюда
идея и практика милитаризации труда. Ибо армейские формы
организации «на протяжении столетий дали блестящие примеры эффективной организации больших масс людей для достижения единой, общей цели».
3
Троцкий, думаю, с этим согласился.
А утверждение о том, что при такой организации личность человека исчезает, показалось бы ему несущественным.
Конечно, принуждение к труду в советской истории принимало разные формы, и не столь жесткие, как в период военного
коммунизма, но суть оставалась той же. Право рассматривалось
как средство
принуждения, впрочем, это касалось не только трудового права, а права как такового. Гораздо сложнее и опаснее
для России другая проблема, а именно отчуждение народа от
власти. Заболевание это долгое и запущенное. Л.С. Мамут ищет
путь средства лечения. Средства эти не бесспорны, но заслуживают внимания. Но сначала об истоках и сути этой болезни.
1
См. об этом указанную статью Е.Б. Хохлова.
2
Троцкий Л.Д. Указ. соч. С. 166.
3
Хохлов Е.Б. Указ. соч. С. 106–107.
— 52 —
Право и власть в русской культурной традиции
Российская история сложилась так, что в течение нескольких веков государство обеспечивало физическое выживание нации. В этом смысле российский государственный абсолютизм
вполне закономерен и в чем-то оправдан. Но «чрезмерности» абсолютизма, не вызванные объективными причинами, отчуждали
народ от власти. В.О. Ключевский, анализируя IV период (в его
периодизации) российской истории
с 1613 до 1855 года, так характеризует состояние русского политического сознания. К концу ХVI века главными элементами государственного порядка
осознавались «верховная власть, народ, закон и общее благо», но
весьма своеобразно, в отличие от Европы, преломлялись в общественном сознании. «Политическое мышление отставало от
территориальных приобретений и династических притязаний,
превращая удельные
предрассудки в политические недоразумения. И другие элементы государственного порядка преломлялись
в тогдашнем сознании под действием этой аномалии, соединявшей в одном существе верховной власти два непримиримых
свойства царя и вотчинника. Мысль о народе тогда еще не слилась в тогдашнем понимании с идеей государства. Государство
понимали не как союз народный
, управляемый верховной властью, а как государево хозяйство, в состав которого входили со
значением хозяйственных статей и классы населения, обитавшего на территории государственной вотчины. Поэтому народное
благо, цель государства, подчинялось династическому интересу
хозяина земли и самый закон носил характер хозяйственного распоряжения, исходившего из москворецкой кремлевской усадьбы,
и устанавливающий
порядок деятельности подчиненного, преимущественного областного управления, а всего чаще — порядок отбывания разных государственных повинностей обывателями».
1
А что касается европеизированной России, то она «была
Россией гвардейских казарм, правительственных канцелярий
2
и барских усадьб…».
1
Ключевский В.О. Русская история. Полный курс лекций в трех книгах.
М., 1993. Кн. 2. С. 135, 136.
2
Там же. С. 132.
Формировалась новая служилая каста,
— 53 —
Очерк 2
оторванная от народа «сословными и чиновными предрассудками, а еще более служебными злоупотреблениями. Так случилось, что расширение государственной территории, напрягая не
в меру и истощая народные средства, только усиливало государственную власть, не поднимая народного самосознания… Все
эти неправильности имели один общий источник — неестественное отношение внешней политики государства к
внутреннему росту народа: народные силы в своем развитии отставали от
задач, становившихся перед государством вследствие его ускоренного внешнего роста, духовная работа народа не поспевала
за материальной деятельностью государства. Государство пухло,
а народ хирел».1
Итак, государство воспринималось как корпус чиновников,
злоупотребляющих своим положением и противостоящих народу. Поэтому выбор был не велик и всегда плох: либо смирение,
либо бегство, либо бунт. В ХIХ веке он дополняется интеллектуальным противостоянием. Появляются «разоблачительные»
теории анархистов, социалистов, да и религиозных философов.
Разумеется, ценность государства не только
подвергалась отрицанию. Многие русские философы подчеркивали позитивное,
благотворное значение государства для развития народа, требовали не противостояния, а единения народа и государства. Так,
Б.Н. Чичерин писал: «Государство есть союз людей, образующих
единое, постоянное и самостоятельное целое… силу этой идеи
(нравственной идеи, по Гегелю. — И.К.), государство является
верховным союзом на земле; ему поэтому присваивается верховная власть. Во всяком разумно устроенном человеческом обществе такая власть необходима, ибо без нее невозможно соглашение
разнообразных его элементов: надобно, чтобы кто-нибудь разрешал возникающие между ними столкновения… Поэтому государство вкратце может быть определено как союз людей, образующих единое целое, управляемое верховной властью».2 Но автор
1
Там же.
2
Чичерин Б.Н. Философия права // Избранные произведения. СПб., 1997.
С. 192.
— 54 —
Право и власть в русской культурной традиции
этих строк — западник. Ему уютно в компании с Аристотелем,
Цицероном, Гегелем. Он следует европейской традиции в определении государства: государство есть «совершенный союз свободных людей, заключенный ради соблюдения права и общей
пользы», и представлено оно четырьмя элементами — народом,
территорией, верховной властью и правом (Г. Гроций). Но насколько это соответствует
нию? К сожалению, если и соответствует, то в минимальной степени. Русский человек крайностей, о чем писали многие русские
философы — либо власть самодержавная и обоготворенная,
либо презрительное отношение к нему и мечтания о счастливом
безгосударственном обществе. Охранительные тенденции почти
всегда проигрывали разрушительным. И немудрено. Вот как оценивал государство Н.А. Бердяев, человек, который потом ужаснулся виду русской революции: «Идея государства, взятая отвлеченно, как начало самодовлеющее, как власть суверенная, есть
исторически и логически царство мира сего, внерелигиозное
устроение человечества, неизбежно переходит в обоготворение
государства, в жертву которому приносится и личность человеческая, и сверхчеловеческая правда. Идея Кесаря, взятая в отвлеченной, самодовлеющей форме, есть поклонение «князю» мира
сего и мечу его, обожание человека вместо Бога... слишком известно чисто языческое происхождение государства. Государства
основывались на диком порабощении и диком насилии одного
племени над другим… Кроме восточноримско-византийских
влияний русская абсолютная, отвлеченная государственность
питалась еще духом
рию роковую печать. Идея русской государственности, внешне
могучей, единой, богатой всеми богатствами этого мира, тысячелетиями складывалась и господствовала, но первые ее воплощения связаны со страшным именем Ивана Грозного. Собиралась
Россия в великое государство, и во имя этого земного царства
оправдывались все преступления, все жестокости, все насилия. Дорого стоила эта пресловутая государственность, в крови
и ужасах она росла и крепла. Это отвлеченное, самодовлеющее
русскому политико-правовому созна-
татарщины, положившей на русскую исто-
— 55 —
Очерк 2
государственное начало отравило кровь русского народа и до сих
пор вдохновляет всех насильников. Все оказалось дозволенным
во имя государственного величия России, именно государственного, а не духовно национального; сам народ мог быть принесен
в жертву империализму».
1
А вот мнение М.А. Бакунина, мыслителя совсем другого
типа: «Ему (царю. — И.К.) нужна целая военная, гражданская,
судебная и полицейская администрация. Таким образом, между
царем и народом, между царем и общиною становится государство военное, полицейское, бюрократическое и неизбежным образом строго централизованное.
Таким образом, воображаемый царь-отец, попечитель
и благодетель народа, помещен высоко, чуть ли не в небесную
даль, а царь настоящий, царь-кнут, царь-вор, царь-губитель,
государство занимает его место. Из этого вытекает естественно
тот странный факт, что наш народ в одно и то же время боготворит царя воображаемого, небывалого и ненавидит царя действительного
, осуществленного в государстве.
Народ наш глубоко и страстно ненавидит государство, ненавидит всех представителей его, в каком бы виде они перед ним
ни являлись. Недавно еще ненависть его была разделена между
дворянами и чиновниками, иногда даже казалось, что ненавидит
первых еще более, чем последних, хотя, в сущности, он их ненавидит равно. Но с тех пор, как вследствие упразднения крепостного права дворянство стало видимо разоряться, пропадать
и обращаться к своему первоначальному виду исключительно
служебного сословия, народ обнял его в своей общей ненависти
ко всему чиновному сословию. Нужно ли доказывать, до какой
степени ненависть его законна!».2
Цитированные взгляды не являлись чем-то исключительным
для русского сознания, более того, они общи для русской интел-
1
Бердяев Н.А. Государство // Власть и право. Из истории русской правовой
мысли. Антология / Сост. А.В. Поляков, И.Ю. Козлихин. Л., 1990. С. 282, 284.
2
Бакунин М.А. Государственность и анархия. Философия. Социология.
Политика. М., 1989. С. 517–518.
— 56 —
Право и власть в русской культурной традиции
лигенции. П.Б. Струве так охарактеризовал ее отношение к государству: «Идейной формой русской интеллигенции является
ее отщепенство, ее отчуждение от государства и враждебность
1
ему».
Отсюда, кстати говоря, и популярность в России марк-
систской идеи об отмирании государства. П.Б. Струве продолжает: «Поэтому в известном смысле марксизм, с его учением о
классовой борьбе и государстве как организаторе классового господства, был как бы обострением и завершением интеллигентского противогосударственного отщепенства».2
1
Струве П.Б. Интеллигенция и революция // Вехи. Из глубины. М., 1991.
С. 153.
2
Там же. С. 154.
— 57 —
Очерк 3.
ЛЕВ ТОЛСТОЙ КАК ЗЕРКАЛО
РУССКОГО ПРАВОСОЗНАНИЯ
же в конце жизни в 1909 году в «Письме студенту
У
о праве» Л.Н. Толстой подвел итог своим многолетним
размышлениям по этому поводу. Некий студент прислал великому русскому писателю письмо с выдержками из теории права
Л.И. Петражицкого, в которых, кроме всего прочего, было упомянуто учение Толстого как пример анархизма. Но совсем не это
вызвало бурную реакцию писателя. К праву он действительно
относился резко отрицательно. По сути дела, письмо студента
оказалось лишь поводом для концентрированного изложения
собственных взглядов.
С одной стороны, рассуждения Петражицкого о императивно-атрибутивных переживаниях показались Толстому забавными и комичными, но с другой — серьезными и даже опасными.
Причем сказанное касается не только психологической теории
Петражицкого, а права и правовой науки вообще. «Серьезная
сторона эта в том, — пишет Толстой, — что вся эта удивительная,
так называемая наука о праве, в сущности, величайшая чепуха,
придуманная и распространяемая не с легким сердцем, как говорят французы, а с очень определенной и очень нехорошей целью:
оправдать дурные поступки, постоянно совершаемые людьми
нерабочих сословий. Серьезная сторона этого дела еще и в том,
что ни на чем нельзя с большей очевидностью увидать ту низкую
степень истинного просвещения людей нашего времени, как на
том удивительном явлении, что собрание таких самых запутан-
— 58 —
Лев Толстой как зеркало русского правосознания
ных, неясных рассуждений, выражаемых выдуманными, ничего
не значащими, смешными словами, признается в нашем мире
“наукой” и серьезно преподается в университетах и академиях».1
К этим мыслям Толстой пришел давным-давно и, будучи человеком последовательным, он счел для себя невозможным продолжать прежнюю дружбу со знаменитым философом права
Б.Н. Чичериным, с которым с молодых лет был на ты. В апреле
1871 года он писал старому другу: «Мы играли в дружбу. Ее не
может
быть между двумя людьми, столь различными, как мы.
Ты, может быть, умеешь примирять презрение к убеждениям человека с привязанностью к нему; а я не могу этого делать. Мы же
взаимно презираем склад ума и убеждения друг друга».
2
С Чичериным Толстой обошелся еще по-божески. С героями
романа «Воскресенье» он не церемонился. Порядочных людей
юридической специальности в романе нет. Все, кроме одного,
сплошь негодяи. Честным человеком был только судебный пристав, и то пил запоем, да и попал на это место случайно. Те же, кто
сознательно связал себя с
юридической деятель ностью, — люди
безнравственные. Прокурор, выступавший обвинителем по делу
Катюши Масловой, дела не читал, ибо всю ночь играл, пил, а потом с друзьями отправился в тот самый публичный дом, в котором прежде была Маслова. Но этого еще мало. Толстой дает ему
совершено уничижительную характеристику: «Товарищ прокурора был от природы очень глуп, но сверх того имел несчастье
окончить курс в гимназии с золотой медалью и в университете
получить награду за свое сочинение о сервитутах по римскому
праву, и потому был в высшей степени самоуверен, доволен собой (чему еще способствовал его успех дам), и вследствие этого был глуп чрезвычайно».3 Что можно было ожидать от этого
тупого аморального самовлюбленного существа? Тем более, что
он решил добиваться обвинения по всем делам, по которым вы-
1
Толстой Л.Н. Письмо студенту о праве. http://az.lib/ru/t/tolstoj Lew
2
Толстой Л.Н. Собр. соч. в 22 т. М., 1978–1985. Т. 17. С. 565.
3
Там же. Т. 13. С. 77.
— 59 —
Очерк 3
ступает. Под стать ему председательствующий в суде. Он распутник и озабочен не справедливостью решения по делу, а тем,
чтобы закончить его пораньше и успеть к любовнице. Два других
члена суда меньше всего думают о деле: один поругался с женой,
другой страдал катаром желудка и эти проблемы занимают их
более
всего. Но хуже всех, пожалуй, священник, который приводил к присяге свидетелей, хотя и знал, что присяга над евангелием запрещена, но не тяготился этим, а, напротив, нажил много денег и гордился знакомству со знаменитым адвокатом, что
говорит об окончательном нравственном падении. Ведь адвокаты крайне бессовестные существа, их цинизм не знает границ,
кроме денег — никаких ценностей. Может быть, это случайное
совпадение. Нет. Столичный адвокат снисходительно объясняет
Нехлюдову: «В том-то и ошибка, что мы привыкли думать, что
прокуратура, судейские вообще — это какие-то новые либеральные люди. Они и были когда-то такими, но теперь это совершенно иное. Это чиновники, озабоченные только двадцатым числом.
Он получает жалованье, ему нужно побольше, и этим ограничиваются все его принципы. Он кого хотите будет обвинять, судить,
приговаривать… Я вам говорю. Я всегда говорю господам судейским, — продолжал адвокат, — что не могу без благодарности
видеть их, потому, что если я не в тюрьме
, и вы тоже, и мы все,
то только благодаря их доброте. А подвести каждого из нас к лишению особенных прав и местам не столь отдаленным — самое
легкое дело».
1
(Невольно вспоминаются поговорки советского
времени: «То, что вы на свободе, не ваша заслуга, а наша недоработка», «Был бы человек, а статья найдется».)
Толстой неоднократно посещал судебные заседания как
с целью заступиться за, по его мнению, невинно осужденных, так
и познавательными целями (когда писал роман «Воскресенье»)
и каждый раз выносил
тяжелое впечатление об увиденном. Вот
он записывает в дневнике в июле 1884 года: «Пошел на суд.
Заведение для порчи народа. И очень испорчен. Расчесывают
1
Там же. С. 246–247.
— 60 —
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]