Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Очерки сравнительного правоведения. Учебное пособие для вузов
.pdf
Право и власть в современном Российском государстве
нигилизма, но и практически вредное. Причем вред такого положения дел замечен давно и затем отмечался неоднократно.
Аристотель писал о том, что стабильность основное качество
закона. «Если исправление закона является незначительным
улучшением, а приобретаемая таким путем привычка с легким
сердцем изменять закон дурна, то ясно, что лучше те или иные
погрешности
как законодателей, так и должностных лиц: не будет пользы от изменения закона столько, сколько вреда, если
появится привычка не повиноваться существующему порядку… Ведь закон бессилен принудить к повиновению вопреки
существующим обычаям: это осуществляется лишь с течением
времени. Таким образом, легкомысленно менять существующие законы на другие, новые — значит ослаблять силу закона».1
Через столетия Ш. Монтескье повторил ту же мысль: «подобно
тому, как бесполезные законы ослабляют действие необходимых законов, законы, от исполнения которых можно уклониться, ослабляют действие законодательства».2 А. Гамильтон и
Дж. Мэдисон высказались по этому поводу более эмоционально. Для них это была не столько теоретическая, сколько практическая проблема. «Какая польза американцам, что законы
для них издаются теми, кого они сами выбрали (речь идет о
легислатурах штатов. — И.К.), что законов этих столько, что их
перечтешь, и они столь нескладны, что в них не разберешь-
не
ся, а отменяют их и пересматривают прежде, чем они вступят
в силу, или же подвергают такому числу изменений, что даже
тот, кто знает, какой закон действует сегодня, не может догадаться, какой будет действовать завтра. Закон, согласно определению этого слова, должен быть правилом для поведения,
но как может быть правилом то, что мало кому известно и еще
менее постоянно».
3
А в середине XIX века в статье с характер-
ным названием «Чрезмерность законодательства» Г. Спенсер
1
Политика. 1269а 15–25.
2
Монтескье Ш. Избранные произведения. М., 1955. С. 653.
3
Федералист. Политические эссе Александра Гамильтона, Джеймса Мэ-
ди сона и Джона Джея. М., 2000. С. 413.
— 91 —
Очерк 4
пишет: «К громадному положительному вреду, причиняемому
слишком ревностным стремлением законодательствовать, нужно присоединить еще не менее значительный отрицательный
вред, который, несмотря на свои размеры, ускользнул от внимания даже наиболее дальновидных людей. В то время как государство занимается тем, чем оно не должно было заниматься,
оно оставляет, как неизбежное следствие
, несделанным то, что
должно было сделать. Так как время и деятельность человеческая в своих размерах ограничены, то отсюда естественно следует, что, греша чрезмерным деланием, законодатели грешат
в то же самое время и неделанием».1 Мы же долго и упорно
повторяли старые ошибки. Но кажется, что ситуация начинает
меняться в лучшую сторону.
Действительно, события 90-х годов во многом уникальны.
Советский Союз, а затем Россия и многие бывшие советские
республики продемонстрировали особенности «естественного»
распада тоталитарной системы. Ни одно другое общество этим
«похвастаться» не может, как, впрочем
, и тем, что оно прошло
все стадии тоталитаризма «от расцвета до заката». Последствий
тоталитаризма можно выделить немало. Главное же из них
в том, что оскудели творческие потенции народа. Тоталитаризм,
особенно в советской форме, не терпит ничего выдающегося
из ряда, он стремится к единообразию, причем на максимально
возможном примитивном уровне. Что из этого следует? Прежде
всего, то, что не удовлетворялась объективная нужда в общенациональном лидере. Трюизмом, на мой взгляд, является утверждение о том, что выход из кризиса (в буквальном смысле переход из одного состояния в другое) возможен только с помощью
авторитарной власти. На протяжении ХХ века это продемонстрировали
многие страны с легалистской правовой культурой
и развитыми демократическими традициями, что, собственно,
обеспечивало возврат к демократии, после выполнения авторитарной властью своей задачи. Россия, разумеется, таковых
1
Спенсер Г. Чрезмерность законодательства // Опыты научные, поли ти-
чес кие и философские. Минск, 1998. С. 1192.
— 92 —
Право и власть в современном Российском государстве
традиций не имеет и в этом заключается некоторая опасность
авторитаризма. Конечно, не хочется связывать будущее России
с консервацией авторитаризма на латиноамериканский манер.
Но нужно иметь в виду, что сегодня авторитаризм для России
единственно возможная политическая система. Кроме переживаемого обществом кризиса это связано также и с неразвитостью его институтов, и
тической культурой, хотя и подвергающейся сегодня заметным
изменениям. Противостоят ли друг другу авторитаризм и либерализм? И да, и нет. Авторитарные режимы весьма разнообразны, в особенности по целям, которые ставят перед собой
правящие элиты. Одной из таких целей (и весьма популярных
в современном мире) является либерализация и экономическая
и политическая, что, так или иначе, предполагает становление
соответствующей правовой системы. Бесспорно также и то,
что авторитарные режимы не приемлют разделения властей,
по крайней мере, в классическом виде. Исполнительная власть
доминирует над законодательной. Критично ли такое положение? Ведь еще Монтескье учил, что «известно уже по опыту
веков, что всякий человек, обладающий властью, склонен злоупотреблять ею, и он идет в этом направлении, пока не достигнет положенного ему предела». Как положить предел, казалось
бы, понятно: провести разделение властей. Последнее время по этому поводу у нас сказано много восторженных слов.
Их суть можно свести к простому утверждению: есть разделение властей есть свобода — нет разделения властей, нет
свободы. Но если обратиться к реальному положению дел, то
разделение властей, в «чистом» виде существует только в президентских республиках. Лучшим и наиболее эффективным
ограничителем власти является само общество. Власть ведет
себя так, как ей позволяет вести общество. Поэтому заявление,
что реализация
знак правового государства, большое преувеличение. Кроме
того, разделение властей «в чистом виде» свойственно только
президентским республикам. Да и сам Монтескье, признанный
принципа разделения властей — основной при-
сохраняющейся патерналистской поли-
— 93 —
Очерк 4
теоретик разделения властей, был не столь категоричен, как кажется. Во-первых, сюжет о разделении властей занимает лишь
10 из почти 700 страниц «Духа законов». Во-вторых, глава,
в которой рассматривается эта проблема, называется «О государственном строе Англии», но к государственному строю
Англии имеет лишь отдаленное отношение. К моменту выхода
в
свет труда Монтескье в этой стране уже укоренился обычай
формировать правительство из числа парламентариев. Значит,
если строго следовать теории разделения властей, в Англии нет
свободы. Монтескье понимает эту неувязку и поэтому пишет:
«...не мое дело судить о том, пользуются в действительности
англичане этой свободой или нет».1 И вообще, он отмечает, что
в современной ему Европе законодательная и исполнительная
власть соединяется в руках монарха, и ничего страшного в этом
не видит. Для установления «умеренного образа правления»
достаточно обеспечить независимость суда, полагает он.2
И. Кант, обращаясь к той же проблеме разделения властей,
превращает ее в проблему философскую. Все три власти можно представить в качестве силлогизма, полагает он. Само разделение, по Канту, это некий механизм, с помощью которого
государство «само себя поддерживает в соответствии с законом свободы», в чем и заключается
благо государства. А под
«благом государства подразумевается не благополучие граждан
или их счастье — ведь счастье (как утверждает Руссо) может
оказаться гораздо более приятным и желанным в естественном
состоянии или даже при деспотическом правлении; под благом
государства подразумевается высшая степень согласованности
государственного устройства с правовыми принципами, стремиться к которым обязывает нас разум через некий категорический императив».
3
Сам же законодательный орган в практи-
ческом плане инструмент обеспечения свободы. Ведь человек
1
Монтескье Ш. Избранные произведения. С. 300.
2
Там же. С. 291.
3
Кант И. Соч. В 8 т. Т. 6. М., 1994. С. 350.
— 94 —
Право и власть в современном Российском государстве
свободен только тогда, когда он сам творит для себя и других
моральные и юридические законы. Но, что касается последних,
то непосредственное участие каждого в их создании совсем
не обязательно. Во-первых, Кант сторонник цензового избирательного права, что, впрочем, простительно для XVIII века.
Во-вторых, Кант высказывает очень верную и точную мысль
по
поводу сути законодательного процесса: законодатели не спрашивают и не могут спрашивать согласия каждого гражданина
относительно каждого закона, но в каждом случае законодатели
должны задаться вопросом о том, а дали бы согласие граждане
на этот закон или нет?1 Кстати говоря, это очень неплохой критерий оценки законов.
Что касается Гегеля, то он противник «ходячего представления о разделении властей». Не к разделению, ведущему к вражде, следует стремиться, а к единству. Поэтому в законотворчестве
участвуют три элемента — монархический, правительственный
и сословный. Причем каждый играет свою особую роль. Гегель
против избрания депутатов, как бы сегодня сказали, демократическим путем, они не избираются, а делегируются сословиями.
Само по себе участие представители сословий (народа) не улучшает и не может улучшить качество законов. Если стремиться
именно к этому, то их вообще лучше исключить из процесса законотворчества, поскольку чиновники более образованны, более
профессиональны и поэтому лучше справляются с созданием
законов. Представительство выполняет, так сказать, культурную
функцию — оно формирует общественное мнение. В целом же
«государством управляет мир чиновников, а над всем стоит личное решение монарха».
По прошествии почти 100 лет М. Вебер шире посмотрел
на задачи парламента. Развитие парламентаризма он непосредственно связывал с установлением всеобщего избирательного
права и партийной системы. Кроме законотворчества он считал
чрезвычайно важными такие функции парламента, как контроль
1
Там же. Т. 8. С. 185.
— 95 —
Очерк 4
над бюрократией, обеспечение гласности в управлении, утверждение бюджета, достижение межпартийных компромиссов, т. е.
политические функции.
А уже после второй мировой войны Ф. Хаейк основной порок
современного демократического парламентаризма увидел в смешении в одном органе двух взаимоисключающих функций — законодательной и политической. Первая должна привести должна
привести к созданию «кодекса
справедливости», т. е. системы
законов как общих и абстрактных правил; вторая — характеризуется столкновением сиюминутных, часто эгоистических политических интересов. В практической деятельности парламентов
вторая функция подавляет первую, и это отрицательно сказывается на законодательстве. Говоря словами Аристотеля, страсти
подавляют разум, т. е. политика — право. Ф. Хайек предлагает
для исправления
создавшегося положения оригинальное, но вряд
ли когда-либо примененное средство — создать два органа, один
предназначенный для законотворчества, другой — для конт роля
1
за правительством.
Какое отношение сказанное имеет к современному российскому парламенту? Думается следующее. Парламент 90-х годов
прошлого века подтвердил опасения Хайека и продемонстрировал миру борьбу «эгоистических интересов» со всеми вытекающими отсюда последствиями. Главным из них оказалась чрезмерная политизация законодательства. Далее, Российский парламент
и в ХХI веке не выполняет те
функции (кроме законотворческой),
которые казались чрезвычайно важными Веберу, главное, что он
совершенно не контролирует бюрократию. Не используют законодатели и предложенный Кантом критерий оценки создаваемых
законов. Складывается впечатление, что сегодня российский
парламент и вообще система разделения властей приближается
к гегелевскому варианту. Поэтому некоторые, в особенности это
касается публицистов, считающих себя либералами
, полагают,
что в последние годы наметился отход от либерализма и демо-
1
См. Хайек Ф.А. Общество свободных. Лондон, 1990.
— 96 —
Право и власть в современном Российском государстве
кратизации, которые являлись основным достижением 90-х годов. Убежден, что они ошибаются.
В 90-е годы Россия была гораздо дальше от либерализма
и демократии, чем сегодня. Нельзя путать демократию и свободу с всеобщей распущенностью, «лицензией» в терминологии
Н. Макиавелли. Это было время распада не только государства,
но и социальности вообще, Россия
зис во всех областях. Выход из такого кризиса возможен только
с помощью авторитарной власти. Эта аксиома подтверждается
не только теорией, но и многовековым опытом человечества.
А авторитарная власть требует единения исполнительной и законодательной власти ради достижения общей цели, причем
при доминировании власти исполнительной. Об этом писал
еще Дж. Локк в «Двух трактатах о правлении» в главе «О прерогативе исполнительной власти», а в ХХ веке сказанное блестяще продемонстрировали Ф.Д. Рузвельт и Ш. де Голль, выводя свои страны из кризиса. При этом совершенно очевидно, что
Россия находилась в гораздо более сложном положении, чем
США в 30-е годы или Франция в 50-е. Короче говоря, в политической системе России проходят вполне закономерные процессы. А, если попытаться «привить» «демократический» парламент к авторитарной политической системе, то мы рискуем
вернуться к началу 90-х годов, т. е. к «парламентскому своеволию». В то же время, по моему мнению, очевидно, что власть,
в первую очередь исполнительная, не ощущает себя связанной
законом, или, точнее, связанной настолько, насколько считает
это нужным. В проведении государственной политики чрезмерно субъективное усмотрение. Это, конечно, плохо, но неизбежно в переходный период.
Вообще, несмотря на всю уникальность России, она испытывает на себе действие совершенно объективных тенденций,
в том числе и касающихся правового развития.
Право возникает тогда, когда появляется потребность в нем.
Потребность в праве как в особой нормативной системе возникает в обществах либерально-индивидуалистических, т. е. таких,
переживала глубокий кри-
— 97 —
Очерк 4
в которых признаются автономность и самоценность каждого отдельного человека.
Становление современной правовой системы начинается
одновременно с обособлением общества от государства, эмансипацией человека и соответственно с развитием гражданского
общества, которое объективно порождает нормы частного права, являющиеся единственно возможной формой его существования. Поэтому принципы частного права и судопроизводства,
а
затем и права человека объявляются нормами естественного
права, а государству вменяется в обязанность обеспечить их
действие. Впоследствии появляется идея конституции, как основного закона, и начинается быстрый рост публичного права. Причем если частное право складывается спонтанно, получает затем соответствующую фиксацию, т. е. развитие идет
от отношения к норме,
как система норм, порождающих новые институты, процедуры, отношения, т. е. развитие публичного права идет в обратном порядке — от нормы к отношению. В связи с этим частное
право более «интернационально», публичное же более «национально». Частное и публичное право взаимообусловливают
друг друга, а стабильная правовая система
равновеликую роль.
В сегодняшней России наблюдается движение в том же направлении. В обществе осознается потребность в частном праве
и несомненен его рост. Однако он еще не достаточен для превращения российского общества в правовое, гражданское общество,
а только оно может стать реальной силой, заставляющей государственную власть следовать праву, независимо от конкретных
персон, ее представляющих.
то публичное право «придумывается»
предполагает их
— 98 —
Размышления по поводу статьи Р.М. Ромашова...
РАЗМЫШЛЕНИЯ ПО ПОВОДУ
СТАТЬИ Р.М. РОМАШОВА
НАЦИОНАЛЬНАЯ КУЛЬТУРА
КАК КОНТЕКСТ
ГОСУДАРСТВЕННОПРАВОВОГО
РАЗВИТИЯ РОССИИ
оман Анатольевич называет те направления, по кото-
Р
рым России нельзя двигаться: это советская идеология,
имперский фундаментальный консерватизм, и западный ультралиберализм. Начнем с последнего, как с наиболее обсуждаемого
сегодня.
Подходит ли он нам? С приставкой «ультра» не годится
ничего. Даже что-то очень хорошее, воспринимаемое сверх
меры, превращается в свою противоположность. «А в пределе — кто бы мог подумать — нуждается и сама добродетель»
(Ш. Монтескье). В классическом либерализме и в неолиберализме нет ничего плохого. Европейский либерализм зародился
в эпоху Возрождения, отстаивая идеи индивидуальной свободы
и, соответственно, право быть самим собой, или даже быть собственником самого себя, как писал Дж. Локк, хорошо известный Роману Анатольевичу. Когда я сейчас слышу, мягко говоря,
критические высказывания в адрес российских либералов и либерализма, я испытываю некоторую обиду, ибо я всегда причислял себя к либералам, т. е. считал и считаю себя свободным
человеком, способным принимать решения в вопросах, касающихся меня лично и отвечающего за их последствия, а также
принимать участие в решениях, которые касаются всех, в том
числе и меня. Дело тут не в либерализме, а в том, что либералами у нас называют тех, кто хочет подражать и нравиться Европе
и Америке. А это совсем другая история, собственно к либера-
— 99 —
Очерк 4
лизму никакого отношения не имеющая. В прошлом веке некоторые наши руководители тоже очень хотели понравиться на
Западе. Так, например, М.С. Горбачев гордился тем, что сама
М. Тэтчер сказала, что с ним можно иметь дело, а затем не постеснялся принять «титул» лучшего немца года. Не отставал
в этом стремлении
от него и Б.Н. Ельцин. Эта «девичья» бо-
лезнь, увы, не новая.
Еще в 1873 году Ф.М. Достоевский писал о том, что «европейцы мало знают Россию и русскую жизнь, потому что не
имели до сих пор еще и нужды ее узнавать в слишком большой
подробности. Правда, действительно в Европе до сих пор не
было никакой особенной надобности слишком подробно нас узнавать. Но все-таки кажется несомненным, что европейцу, какой
бы он ни был национальности, всегда легче выучиться другому
европейскому языку и вникнуть в душу всякой другой европейской национальности, чем научиться русскому языку и понять
нашу русскую суть. Даже нарочно изучавшие нас европейцы,
для каких-нибудь целей (а таковые были), и положившие на это
большой труд, несомненно уезжали от нас, хотя и много изучив,
но все-таки до конца не понимая иных фактов и даже, можно
сказать, долго еще не будут понимать, в современных и ближайших поколениях
по крайней мере. Все это намекает на долгую
еще, может быть и печальную нашу уединенность в европейской
семье народов; на долгие еще в будущем ошибки европейцев
в суждениях о России; на их видимую наклонность судить нас
всегда к худшему и, может быть, и ту постоянную, всеобщую,
основанную на каком-то сильнейшем непосредственном и гадливом ощущении враждебности к нам Европы; отвращении ее
от нас как от чего-то противного, отчасти даже некоторый суеверный страх ее перед нами и — вечный, известный, давнишний
приговор ее о нас: что мы вовсе не европейцы.
Мы, разумеется, обижаемся и изо всех сил таращимся дока-
зать, что мы европейцы…»1.
1
Достоевский Ф.М. Дневник писателя. СПб., 2001. С. 60–61.
— 100 —
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]