Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Онтолингвистические этюды. Монография
.pdf
Данная конструкция, в которой всегда выражается особое значение «наличия объекта посессивности в сфере посессора» без
указания на характер посессивной связи, является одной из специфических особенностей русского синтаксиса, и с трудом осваивается носителями других языков.
Сопоставляя конструкции «He has money» и «У него есть
деньги», А. В. Бондарко пишет, что они совпадают по смыслу,
но различаются характером интерпретации данного смысла:
«В первом случае общий тип структурного содержания
—
„субъект обладания распространяет отношение обладания на данный
предмет“. В последнем случае посессивное отношение интерпретируется через бытийность, т. е. через представление о существовании данного предмета в сфере субъекта-обладателя» [Бондарко
2002: 116–117]. Именно это идиоэтнически специализированное
значение существования предмета в сфере субъекта-обладателя
и оказывается сложным для усвоения в процессе освоения русского языка как второго, иностранного. Как мы постараемся показать дальше, освоение его не является сложным для русскоязычного ребенка. Затрудняют освоение посессивности другие обстоятельства, и прежде всего обилие семантических вариантов
посессивности.
Семантические варианты посессивности
Семантические варианты посессивности различаются типом
посессивной связки и находят свое выражение в характеристиках
посессора и объекта посессивности по линии одушевленности
неодушевленности, определенности
даемости
референтности, стандартности
—
неотчуждаемости, конкретности — отвлеченности,
—
—
неопределенности, отчуж-
нестандартности и пр. Считаем
—
возможным выделить следующие основные семантические варианты посессивной ситуации.
А. Временное обладание («Мой чай остыл», «У меня чай
остыл»);
Б. Постоянное обладание («Моя квартира на втором этаже»;
«У меня квартира на втором этаже»);
В. Партитивность («У меня нога болит», ср. допустимое, но
странное: «Моя нога болит»);
251
Г. Родственные отношения («Мой брат женился»; «У меня
брат женился»; ср.: «Мой брат пришел» с практически невозможным «У меня брат пришел»)
75
;
Д. Тождественность объекта («Он живет в моем доме»), имеется в виду: там же, где и я
Е. Агентивность («Моя картина», т. е. я ее создал
художника; «У меня 20 картин»
76
;
—
слова
—
тоже в устах художника);
Ж. Семейное сходство («У него мамины глаза», но невозможно «У него глаза у мамы»);
З. Изображение объекта («Это мамина фотография», но невозможно «Это фотография у мамы»);
И. Качество субъекта («Моя вежливость», «Моя скромность»,
но вряд ли возможно «У меня скромность»).
Этот перечень значений отнюдь не является исчерпывающим.
Мы выбрали только те конструкции, которые так или иначе представлены в речи детей и/или в речевом инпуте, который дети
получают.
Синтаксис посессивных структур
В синтаксическом отношении обычно разделяют предикативные
(«У Маши есть велосипед», «Маша имеет новый велосипед»,
«Велосипед принадлежит Маше») и атрибутивные конструкции
(«Машин велосипед», «Велосипед Маши», «Мой велосипед»).
В предикативных конструкциях глагольная связка может быть
представлена нулевой формой: «У Маши велосипед». Конструкции, включающие предлог «У» в сочетании с родительным падежом существительного, являются специфической особенностью
русского синтаксиса и служат для выражения не только и не
столько посессивности как таковой, сколько включенности предмета (в широком смысле слова) в сферу посессора, чаще всего
(при одушевленности субъекта)
75
Данный пример свидетельствует о том, что значение нахождения в сфере
посессора, связанное со значимостью всей ситуации для посессора, является
ключевым для конструкций с «У + родительный падеж»; ср. ненормативность
конструкции: «У меня брат пришел» с вполне грамматичным «У меня брат
в автокатастрофу попал» как ответ на вопрос: «Что у тебя стряслось?».
76
Конструкция «Он живет у меня в доме» к данной семантической
разновидности отношения не имеет, выражая отношения прямого обладания.
—
в личную сферу посессора.
252
В атрибутивных конструкциях посессивная связка всегда представлена имплицитно и в ряде случаев допускает разные прочтения, ср.: «Мой дом»
—
(1) дом, которым я владею, (2) дом,
который я сам построил, (3) дом, в котором я живу, (4) дом,
который я обслуживаю в качестве участкового врача, и т. п.
В атрибутивных сочетаниях посессор выражается либо притяжательным прилагательным, либо формой родительного падежа
существительного, либо личным местоимением. В сущности, такая же неопределенность, предполагающая неоднозначность интерпретаций, сохраняется и в конструкциях с «У + родительный
падеж», о чем речь уже шла выше.
Задачи данного исследования
Нам представляется, что исследование закономерностей освоения детьми данной категории может пролить свет на ее сущность
и на особенности соотношения включающихся в ее состав семантических и формальных вариантов. Это связано с тем, что
в освоении ребенком родного языка (точнее
—
в конструировании
ребенком системы родного языка) проявляется одна важная и достаточно строгая закономерность: дети склонны осваивать в первую очередь те из семантических и формальных вариантов, которые могут претендовать на роль прототипических. Таким образом, материал детской речи может иметь определенное
теоретическое значение не только в сфере онтолингвистики как
таковой, но и в области «большой» лингвистики, поскольку выявляются многие существенные свойства постигаемого ребенком
языка.
Наши наблюдения касаются начальных стадий усвоения языка ребенком и охватывают возрастной период от года до двух
с половиной
—
трех лет.
Материалом служила спонтанная речь детей (Ани С., Вани Я.,
Максима Е., Жени М., Максима Г., Юли К., Паши А., Вити О. и
некоторых других), а также несколько родительских дневников.
В работе ставятся следующие задачи:
а) проследить, как ребенок постепенно осваивает семантическое содержание посессивности, овладевая разновидностями посессивных отношений, и какова роль инпута в этом процессе;
253
б) выяснить, в какой последовательности ребенок усваивает
формальные средства выражения посессивности, предоставляемые
в его распоряжение родным (русским) языком.
Несмотря на богатую семантическую и формальную вариативность, свойственную данной категории, а также указанную
выше некоторую размытость ее границ, она тем не менее входит
в число немногочисленных категорий раннего онтогенеза и в
основных своих параметрах оказывается усвоеннной большей
частью детей к рубежу двух-трех лет. Это объясняется, по-видимому, ее высокой прагматической ценностью, широкой представленностью в предметно-практической деятельности ребенка раннего возраста, что обеспечивает раннее созревание необходимого
для ее освоения когнитивного базиса.
Истоки посессивности на этапе голофраз
Л. Блум (L. Bloom) [Bloom 1973] отмечает, что уже на этапе
голофраз в речи детей появляются многочисленные случаи, когда
они, указывая на предмет, называют лицо (обычно из ближайшего окружения ребенка), к которому имеет отношение данный
предмет. Так, ее дочь произносила mama, dada, Mimi (имя бэбиситтера), и даже baby (о себе самой) в 16 месяцев, когда показывала на объекты, принадлежащие названным людям. Говоря
мама, она смотрела или трогала перчатки матери, ее платье,
говоря папа, дотрагивалась до бумажника или бутылки из-под
джина, стоящей на столе. При этом в ее лексическом репертуаре еще не было слов «перчатки», «джин» и т. п. Таким образом,
по-видимому, она пыталась означить некую связь лица и объекта. Это можно было понять, «как папа положил сюда эту вещь»,
«он владелец этой вещи», «пользуется этой вещью» или как-то
еще с ней связан. Взрослые обычно понимают смысл детского
высказывания. Луи Блум отмечает, что в ответ взрослые никогда
не говорят ребенку: «Это не папа, это папин бумажник». Они
соглашаются: «Да, это ПАПИН БУМАЖНИК», поскольку понимают смысл, который хотел передать ребенок. Как известно, термины родства появляются в лексиконе ребенка в числе первых
слов, поэтому дети, стремясь как-то означивать мир, опираются
именно на эти слова, выражая, по нашему мнению, общую идею
отношения без конкретизации специфики этих отношений.
254
Аналогичные примеры мы встречали в изобилии в речи русских детей, находящихся на этапе голофраз. При этом взрослые
своей вербальной реакцией поддерживают ребенка и, расширяя
его высказывания, предлагают способ выражения, принятый
в языке. Так, Филипп (1 год 6 месяцев), взяв расческу, которой
обычно причесывается мать, произносит: Мама. Мать тут же
подхватывает: «Да, мамина расческа», затем, показывая на дезодорант опять: Мама. Мать подтверждает: «Да, мамино». Чуть
позже в тот же день он произносит с вопросительной интонацией, указывая на книжку: Папа? Мать тут же подхватывает:
«Книжечка папина, да?». То обстоятельство, что данные детские
высказывания являются своего рода вынужденными номинациями предметов, во многом являющимися следствием дефицита
лексических средств, подтверждается следующим фактом. Мать
просит Филиппа в тот же день: «Скажи: магнитофон». Филипп
откликается: Папа. Мать подтверждает: «Папин магнитофон, да».
В это время Филипп еще ни разу не отреагировал на вопросы
типа «Чей это мячик?», «Чьи это тапочки?» и т. п. В своих высказываниях, он, очевидно, хочет выразить лишь общую идею
отношения, используя номинацию лица, тем или иным образом
связанного с данным предметом, вместо номинации самого предмета. Связь эта может не обязательно является посессивной в узком смысле слова, т. е. передающей значение обладания, но может быть и агентивной, и какой-либо иной. Этот факт отметила
М. И. Абабкова, зафиксировав в своем дневнике ряд интересных
эпизодов. Она пишет, что в этот период к ребенку приходит «осознание постоянной связи некоторого объекта с некоторым лицом.
Например, увидев папину машину, Паша говорит: Папа. Но это
означает не „эта машина принадлежит папе“, а „папа ездит на
этой машине“, т. е. это
—
посессивность в широком смысле, типа
„царские забавы“, „детские болезни“» [Абабакова 1997].
Можно, как нам представляется, считать, что посессивность
зарождается в недрах реляционности, и ее самоопределение происходит лишь позднее. Взрослые способствуют этому самоопределению (расщеплению категории реляционности), интерпретируя
большую часть высказываний ребенка именно в качестве посессивных. В то же самое время в речи взрослых появляется много
регулирующих поведение ребенка замечаний, демонстрирующих
ситуацию обладания в самом прямом и непосредственном смыс-
255
ле. Приведем еще фрагмент из дневника М. И. Абабковой: «Посессивность в узком смысле познается через ситуацию „нельзя
брать, потому что не твоё, а мамино, Сашино (брат), вот этого
мальчика и прочее“. В этом случае связь лица и объекта не познается из опыта, а навязывается» [Абабакова 1997].
Сначала ребенок не осознает себя как определенным образом
выделенное из социума существо, поэтому в его речи нет случа-
—
ев так называемой автореференции
называния себя с помощью
имени, термина родства или каким-то иным образом (Женя Гвоздев называл себя, например, и Женя, и сын, и мальчик). Прибли-
зительно до двух лет (а иногда и до трех) не пользуются дети
и личными или лично-притяжательными местоимениями. Однако
когда этот важный момент наступает, это сразу же отражается
—
и на онтогенезе посессивных и шире
реляционных структур.
Этот момент также отмечен в дневнике М. И. Абабковой. Паше
в это время было 1 год 5 месяцев. Приводим строчки из дневника: «За две недели произошел серьезный качественный сдвиг. Паша
„осознал себя“: показывает на себя пальчиком, когда я спрашиваю:
„Где Паша?“, говорит Пася, когда я, указывая на него, спрашиваю:
„Кто это?“, говорит Пася, когда видит свое отражение; отвечает
—
Пася на вопросы типа:
и на анализируемых нами конструкциях
А кто это кушает?». Это отражается
—
ребенок начинает
обозначать себя и как посессора в определенных ситуациях.
Обычно на стадии голофраз в функции посессора выступают
существительные в именительном (так называемом замороженном)
падеже. Ни разу нам не встретилось в этой функции местоимение «я» или тем более «ты». В инпуте, получаемом ребенком,
богато представлены притяжательные с суффиксом -ИН-. Они
постепенно становятся фактом языковой системы ребенка, но
в речевой продукции детей они встречаются, как правило, лишь
начиная со стадии двусловных высказываний.
Конструкции с предложным генитивом («У + родительный
падеж») в инпуте на втором году жизни также являются необычайно частотными. С детьми бесконечно репетируются фразы
типа «Где у мамы носик?»; «Где у Саши глазки?», однако наблюдения показывают, что дети раньше начинают реагировать на
слово, обозначающее «предмет обладания», а уже затем, значи-
256
тельно позднее, — на слово, обозначающее посессора. Это выражается в том, что они показывают верно нос, глаза и т. п., но
не обязательно у того человека, у которого нужно.
Посессивность на этапе двусловных высказываний
На этапе двусловных высказываний, который у большинства
детей приходится на середину или конец второго полугодия второго года жизни
77
, уже выделяется определенное число достаточно устойчивых синтаксических структур, представляющих актуальные для ребенка отношения. Набор этих отношений несколько различается у разных исследователей, но в любом наборе
значений неизменно присутствуют и посессивные структуры.
Так, Л. Блум выделяет следующие группы: (а) демонстративно-называющие
атрибутивные
—
ниська78 (указывая на нее) или Вот ниська; (б)
—
бея миска (белый мишка); (в) посессивные мами
ниська (книжка); (г) акциональные Папа тук-тук; (д) «рекурсивные» (с требованием повторения чего-то)
(е) отрицание чего-нибудь
—
Киса неа (Кошки нет) [Bloom 1993].
—
Еще мака (молока);
По подсчетам Л. Блум, посессивные предложения составляют
около 6% всех начальных многословных высказываний.
Вопрос о соотношении посессивных и атрибутивных структур
заслуживает особого внимания. Можно, разумеется, посессивные
структуры трактовать как разновидность атрибутивных, поскольку и в том, и в другом случае имеет место характеристика предмета. Однако ряд исследователей не считают это целесообразным,
полагая, что посессивность и атрибутивность для ребенка имеют
разный статус. Это находит и внешнее формальное выражение.
Недаром в посессивных конструкциях ударным является первое
слово, а в атрибутивных
—
второе. Значим и порядок компонентов: в атрибутивных высказываниях «характеризуемое» существительное обычно занимает второе место, а в посессивных конструкциях неизменно оказывается на первом месте. Примеры из английского языка: mommy sock, daddy car, my pen. Таков же
порядок компонентов и в посессивных высказываниях русского
77
О начальных этапах синтаксического развития русского ребенка см.: [Му-
рашова 2000; Еливанова 2004].
78
Для простоты мы приводим русские примеры.
257
ребенка, находящегося на той же стадии синтаксического развития.
На стадии двусловных высказываний посессор маркируется чаще
всего формой, внешне совпадающей с формой родительного падежа, но тем не менее от нее отличающейся. Так, Оля М. (1.09.04)
произносит: Оли сюка, мами сюка (Оли сумка, мамы сумка). Эту
форма зарегистрирована и у ряда других детей, у Жени Гвоздева
в том числе: Люби чашка, мами чашка, папи танкан. Хотя беспредложный генитив и используется в современном языке для
выражения принадлежности («чашка мамы»), но он явно имеет
книжный характер и редко встречается в инпуте
—
в этом отношении русский язык отличается, например, от польского. Так что,
видимо, нет оснований считать его настоящим атрибутивным генитивом, можно предложить три разных интерпретации:
1) возможно, это некий протопадеж, являющийся элементом
временной языковой системы ребенка;
2) возможно, это усеченная в силу сложности артикулирования
форма притяжательного «мамина, Олина», которые ребенок сокращает до двух слогов;
3) не исключено, что это усеченная форма так называемого
тематического генитива (термин Т. В. Булыгиной)
—
«У Оли»,
«У мамы».
Мы намеренно выше привели примеры, допускающие ряд интерпретаций. В ряде случаев при наличии богатого контекста
и опоре на системный подход к анализу фактов речи ребенка
неоднозначность трактовки может сниматься.
Достаточно рано в речи детей появляется и конструкция «У +
родительный падеж». Как мы отмечали выше, она необыкновенно часто употребляется в инпуте, который получает ребенок.
Приведем два примера из речи Лизы Е. (1.11.00): А батя… ком-
нате (у брата в комнате); (2.00.01): Иси а котя (усы у кота).
На месте нормативного предлога «у» ребенок использует так
называемый филер (своего рода протопредлог), который со временем заменяется нужным предлогом.
В тот же период
жизни
—
в речи детей появляются и притяжательное местоимение
—
обычно на рубеже второго-третьего года
«мой» (фактически в одно время с формами личного местоимения
«я»), что свидетельствует о становлении персонального дейксиса.
258
В то же время дети начинают обычно использовать и притяжательные прилагательные на -ИН-, некоторые из них самостоятельно ими конструируются и могут попасть в разряд инноваций.
Аня С. (1.09.26): Мама моя, патка моя (лопатка);
Варя П. (1.7–1.8): Папина ибасика (рубашечка).
Данные примеры иллюстрируют в самом общем виде начальные
попытки ребенка выразить посессивные отношения. Они различаются не только формой грамматического выражения, но и семантическими оттенками
сти (усы у кота), в другой
моя), в третьем
—
—
в одном случае речь идет о партитивно-
—
о родственных отношениях (мама
о принадлежности в более узком смысле (па-
пина рубашечка) или более широком (у брата в комнате). По-
следний случай
ния,
—
безусловно, трудный для иностранца, даже взрослого.
Окказиональные «детские» варианты
посессивных конструкций
—
самый специфически русский в плане выраже-
Уже на третьем году жизни значительная часть детей оказывается в состоянии маркировать посессивные отношения нормативным способом. Однако встречаются интересные случаи. Достаточно часто возникают словообразовательные инновации, связанные
с образованием притяжательных прилагательных с суффиксом
-ИН-. Данная словообразовательная модель отличается простотой
и морфотактической прозрачностью, поэтому рано становится
доступной детям. Среди образованных детьми прилагательных
—
ёжикины дети, собакина будка и пр. У некоторых детей (напри-
мер, у Лизы Е.) такие прилагательные являются первыми самостоятельно сконструированными словами. Достаточно часто встречаются случаи склонения притяжательных прилагательных на
-ИН- по типу полных прилагательных: маминая кровать, Аниный
папа. В свое время Л. В. Щерба, заметивший эту характерную
особенность детской речи, предположил, что со временем данная
модель склонения станет преобладающей.
Поскольку различие между живым и неживым, одушевленностью и неодушевленностью становится очевидным для ребенка
только по достижении возраста трех-четырех лет, дети достаточно часто образуют притяжательные прилагательные и от неоду-
259
шевленных существительных: скамейкина спинка, шарикины
глазки (нарисованные на воздушном шарике).
Предложный и беспредложный генитивы обычно достаточно
четко разграничены в употреблении, однако в речи трехлетней
Юли Ж., девочки из дома ребенка, встретился любопытный случай их смешения. На вопрос: «Чья это книга?» она ответила
Книга у Юли (вместо «Юли», «Юлина»).
В ряде случаев притяжательные прилагательные используются для обозначения достаточно редких семантических вариантов
посессивной ситуации. Так, Петя К. называет маминой книгой
ту, которую ему читает мама и, соответственно, папиной
—
ту,
которую ему обычно читает отец.
Иногда (крайне редко) используемые детьми конструкции являются правильными с точки зрения языковой нормы, но при
этом необычными с точки зрения узуса: Моя нога болит,
—
сказала девочка трех лет (Люба Б.), что звучало странно, «не по-русски». Гораздо естественнее была бы фраза «У меня нога болит»,
акцентирующая внимание на том, что ситуация относится к личной сфере говорящего.
Выше мы говорили о нарушении норм в области продуцирования речи ребенком. Встречаются и случаи, когда ребенок неверно понимает смысл чужого высказывания. Следствием могут
быть коммуникативные неудачи, подобные приводимым ниже.
«Это чей портрет?»
—
спрашивают у Жени М. Он в затруднении,
ответить не может. Однако на вопрос, кто на портрете, отвечает
с легкостью: Бабушка. Ему незнаком данный семантический вариант посессивности. Бабушка, лаская Асю (2.07), говорит: «Ноженьки мои хорошие». Ася недовольна: Это мои ноженьки, а не
твои. В данном случае притяжательное местоимение использовано в незнакомой ребенку экспрессивной, прагматической функции. Кто-то из гостей говорит Асе: «А глаза у тебя мамины».
Ася возражает: Нет, это мои глаза. У мамы другие глаза,
большие, а у меня маленькие глазки.
Выводы
• Посессивная ситуация возникает в результате расщепления
реляционной ситуации на втором году жизни ребенка.
260
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]