Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Онтолингвистические этюды. Монография
.pdf
Чтобы понять значение незнакомого слова, оцениваемого в качестве производного, необходимо при опоре на его формальную
структуру найти производящее, выбор которого связан с определением мотивирующего признака, положенного в основу номинации явления. Тем самым будет выявлена та часть семантики
производного слова, которая обычно именуется «отсылочная»,
а также определить так называемую формантную часть значения
[Улуханов 1977; Кубрякова 1981]. Во многих случаях оказывается необходимым также определить то семантическое приращение, которое имело место при образовании слова. Если словообразовательная модель располагает комплексом словообразовательных значений, то задача осложняется еще и тем, что необходимо
выбрать из числа возможных именно то частное словообразовательное значение, которое реализовано в данном случае. Поскольку общие словообразовательные значения относятся к уровню
языковой системы, а частные словообразовательные значения
—
к уровню языковой нормы, дети усваивают общие словообразовательные значения раньше, чем частные (выявление которых
обычно выясняется лишь в контексте)
59
. Поэтому многие неточности интерпретации состоят в том, что, верно понимая общее
словообразовательное значение, закрепленное за той или иной
моделью, ребенок приписывает производному не то частное значение, которое реализовано в данном случае.
Моделируемость семантики и формы производных слов при
опоре на существующие в языке словообразовательные правила
—
важнейшее обстоятельство, объясняющее возможность образования окказиональных слов и интерпретации существующих в языке. При интерпретации слов так же, как и при их производстве,
срабатывает механизм аналогии, причем глубина ее может быть
59
См. пример интерпретации прилагательного «молочный» в статье В. К. Радзиховской. Задавая вопрос «А когда молочные зубы выпадут, вырастут сметанные?», ребенок не мог верно определить значение данного слова («молочные
зубы»
ственно молочной пищей» [Радзиховская 1974: 47–48]. Слишком необычным
является «временное» значение, которое свойственно прилагательному. Чем
проще и естественнее, чем очевиднее для ребенка связь между реалиями, чем
регулярнее репрезентируется семантический подтип в рядах производных, тем
проще для ребенка усвоить нормативное значение, сузить общее значение до
рамок конкретного.
—
«зубы, которые растут в то время, когда человека кормят преимуще-
201
различной, т. е. возможно использование единичного образца
(Осел
—
это, наверно, муж осы? — ср.: коза → козел), модели
и даже сверхмодели, о которых шла выше. Так, воздействием
сверхмодели можно объяснить следующие семантизации: Исклю-
чительный суп, его что, из ключа сварили?; Искусственный значит, сделан из куста; Всадник это кто работает в саду (ср.,
например: подводник (под водой). В каждом случае устанавливается двойной ряд ассоциаций: горизонтальных и вертикальных.
Так, «спец» истолковано как «тот, кто много спит» (ср.: лжец)
60
В большинстве случаев при семантизации слова актуализуются оба ряда соотношений, имеют место ассоциации как по горизонтальному, так и по вертикальному ряду. В некоторых случаях срабатывает ассоциация лишь по корню, для семантизации
слова оказывается достаточным выделение комплекса, осмысливаемого в качестве производящей основы: Пленум
в плен кого-то взяли; Агрессор
—
он, значит, по голове кого-
—
значит,
нибудь огрел. Четырехлетний мальчик, увидев флажок на карбю-
раторе грузовика, спросил, что это обозначает. Ему ответили, что
этот дядя
—
передовик, на что последовало замечание: Многих,
значит передавил. Подобные факты свидетельствуют о том, что
для расчленения основы оказывается достаточным выделения
одного из образующих ее компонентов, при этом оставшийся
отрезок основы воспринимается как значимый, хотя и не с вполне определенным смыслом
61
.
Регулярность формальной и семантической структуры производного слова способствует возможности установления нужных
ассоциаций, следовательно, верной интерпретации значения. Чем
.
60
Большое число шутливых интерпретаций, основанных на установлении
неверных (но вполне логичных с точки зрения системы языка) ассоциаций,
приведено в книге Б. Ю. Нормана [Норман 1981], например: «волнушка»
мелодрама, «дантист»
Некоторые из них совпадают с выявленными в речи детей: «привратник»
любитель приврать, «баранка»
и некоторые другие.
61
В дериватологии, как известно, в течение многих лет ведутся споры о членимости основы и психологической реальности этой членимости (см.: [Винокур
1959; Смирницкий 1948; Реформатский 1975]). Материал детской речи свидетельствует в поддержку концепции А. И. Смирницкого и А. А. Реформатского,
утверждавших, что и уникальные, не повторяющиеся в других словах части,
могут получать определенную морфологическую значимость.
202
—
специалист по Данте, «сопеть» — подпевать и т. п.
—
жена барана, «заключать» — запирать ключом
—
—
меньшей прозрачностью отличается формальная структура слова,
чем значительнее непредсказуемые изменения в основе (чередования, наращения, усечения), чем меньшей стандартностью отличается формант (крайняя степень нестандартности
—
его уникальность), тем труднее человеку, овладевающему языком, поставить
данное слово в соответствие той или иной словообразовательной
модели и, следовательно, выявить его значение. Например, нерегулярное наращение -ОВ- мешает ребенку увидеть связь шиповника с шипами и приводит иногда к ложным ассоциациям: Тут
шиповник как зашипит! Усечение конечного согласного в производящем слова «Польша» затрудняет восприятие слова «поляк»
и приводит к его неверной интерпретации: Поляки
—
они в поле
живут? Мешает установлению нужных ассоциаций и семантическая нерегулярность производного слова. Так, осознание дериватов
с суффиксом -К- как родовых коррелятов к наименованиям лиц
мужского пола порождает возможность осмысления слова «солдатка», в котором наблюдается уникальное семантическое соотношение с производящим словом («жена солдата»), в окказиональном значении, что проявилось в характерном диалоге, имевшем место при разглядывании книжной иллюстрации: Вот
видишь: Марья-солдатка из лесу идет…
—
Какая же она солдатка: погон нет и ружья! Важнейшим обстоятельством, объясняющим возможность неверной или неточной семантизации
производных слов детьми, является свойственная ряду производных слов асимметрия формальной и смысловой структуры (несовпадение формальной и семантической производности).
Вследствие постоянно осуществляющихся в языке изменений,
в силу того обстоятельства, что наличие внутренней формы слова отнюдь не является обязательным условием для его существования, семантическая производность слова может со временем
утрачиваться (полностью или в значительной степени), при том
что формальная еще отчетливо просматривается. Опираясь на
формальную структуру слова, исходя из соответствующих однотипных (точнее
—
представляющихся однотипными) аналогий,
ребенок в ряде случаев реконструирует исходное значение слова,
восстанавливает его прежнюю семантическую структуру: Парти-
заны сначала стреляли в немцев, а потом у них все стрелы кончились. Четырехлетний мальчик не одобрил фразы, сказанной
203
взрослыми: Возьмем велосипеды и удочки напрокат — Это ве-
лосипеды можно взять напрокат, а удочки берут на лов. Утра-
чена в современном языке семантическая связь между словами
«трава» и «отравить», хотя она отчетливо просматривается в формальной структуре слова: Отравить
—
значит накормить тра-
вой, чтоб издох. Характерно, что реконструируемое значение
слова в данных случаях оказывается ýже его современного значения, оно как бы включено в состав последнего.
Обостренное внимание к формальной структуре слова приво-
дит к нечаянным этимологическим открытиям: Эта ложка
—
негодяйка… она старая, ни на что не годная; Воспитательница
называет детей падаль, потому что они часто падают? Восста-
навливается связь между словами «порядочный» и «порядок»,
«машина» и «машинист»: Вырасту
—
стану машинистом: ма-
шиной буду управлять!
Переосмыслению подвергаются слова, возникшие путем так
называемой метафорической мотивации: Белку можно назвать
вертихвосткой, потому что она все время хвостом вертит;
Я теперь босяк: тапки снял; Сиди, непоседа!
—
говорит девочка своей кукле, которую ей никак не удается усадить. Характерен
вопрос, свидетельствующий об оживлении внутренней формы
слова: Кто на боку спит, тот лежебока, а если на спине, то
как называется?
В ряде случаев в нашем языке производное по форме мотивируется гипонимом, а по значению
«сапожник»
но и любой обуви. Отсюда
—
мастер, занимающийся ремонтом не только сапог,
—
недоуменные вопросы детей: Са-
—
гиперонимом. Например,
пожник чинит сапоги, а туфли кто? Туфлёжник? Значение узуального слова при этом оказывается суженным. Аналогичным
образом сужается значение таких слов, как «булочная» (Разве
в булочную за хлебом ходят?), «подъезд»: Почему ты говоришь
—
«подъезд»? Мы же к нему не подъезжаем, а подходим.
Встречается ситуация, когда по форме производное соотносится с одним из членов антонимической пары, а по смыслу
—
с обоими. В детской речи данная непоследовательность исправляется: значение слова оказывается суженным, семантическая
мотивированность приводится в соответствие с формальной,
а образовавшаяся лакуна заполняется окказиональными словами:
204
Ткни включатель (ср.: выключатель): темно стало!; Мы получи-
ли получку (ср.: посылку) от бабушки; Почему называется раскладушка? Она ведь складывается; В раздевалке раздеваются,
а одеваются где?
В ряде случаев производное по смыслу слово может мотивироваться двумя производящими, составляющими словообразовательную пару, а по форме
—
одним из них (обычно более простым по структуре). В этом проявляется, очевидно, тенденция
к языковой экономии. Так, прилагательное «морской» означает
и ‘относящийся к морю’, и ‘относящийся к морякам’, ср.: «морское путешествие», «морской берег» и «морская форма», «морская
выправка». Подобным образом «английский» означает и ‘относящийся к Англии’ («английский город»)
гличанам’ («английский характер», «английский юмор»)
—
и ‘относящийся к ан-
62
. В речи
детей значение подобного рода относительных прилагательных
часто оказывается суженным. Так, прилагательное «морской»
употребляется лишь в значении ‘относящийся к морю’, а значение ‘относящийся к морякам»’ выражается прилагательным «моряцкий»: Мне форму купят моряцкую. Соответственно «английский» осмысливается как ‘относящийся к Англии’, а образовавшаяся лакуна заполняется окказиональным прилагательным
«англичанский»: Англичане говорили на своем англичанском язы-
ке. Прилагательное «охотничий» в нормативном языке означает
‘относящийся к охоте и к охотнику’; в речи детей значение его
сужается, возникает потребность в прилагательном, обозначающем
отношение к охоте: Охотное ружье
—
оно пулями стреляет?
Анализируя семантику отсубстантивных прилагательных, об-
разованных с помощью суффикса -Н- от существительных
—
наименований лица, Е. А. Земская выявила следующее расхождение
между семантической и формальной производностью: «Будучи
по форме производными от существительных, данные прилагательные имеют значение не ‘относящийся к лицу’, а ‘относящийся к деятельности лица, названного производящим существительным’» [Земская 1973: 71]. Дети, опираясь на формальную
62
Двойную семантическую мотивацию видит в случаях подобного рода
О. П. Ермакова [Ермакова 1984]. Е. А. Земская, впервые обратившая внимание
на явления подобного рода, интерпретировала их как случаи расщепления семантической и формальной соотносительности [Земская 1965: 106].
205
структуру прилагательных, склонны видеть у них значение ‘относящийся к лицу’, что обусловливает недоуменные вопросы:
В ветеринарную аптеку только ветеринары ходят?
Фактором, обусловливающим возможность не соответствующей
норме интерпретации производного, является часто встречающаяся в языке многозначность производящего. Если контекст и речевая ситуация не могут подсказать ребенку правильного выбора
в ряду значений производящего, он может семантизировать производное слово, опираясь не на то значение производящего, которое
использовано в нормативном языке. Так, существительное «писатель» в нормативном языке восходит к значению ‘писать’, т. е.
«сочинять, создавать литературное произведение», однако дети,
исходя из другого, известного им значения данного глагола, часто
именуют писателем любого, кто пишет, т. е. изображает на бумаге какие-нибудь буквы, цифры и т. п.: Смотри, какой я писатель:
уже много букв пишу! Ср.: «бессонница»
мативном языке) и отсутствие снов (сновидений)
—
отсутствие сна (в нор-
—
в детской речи:
У меня сегодня бессонница была: ни одного сна не видела!
Обстоятельством, провоцирующим возникновение семантикословообразовательных инноваций, может служить и омонимия
производящих основ (мы имеем в виду случаи, когда значение
форманта определено верно). Так, слово «лавочник» было понято
пятилетними детьми как ‘тот, кто на лавке сидит’, тогда как оно
имеет значение ‘владелец лавки’, при этом «лавка» в первом случае имеет значение ‘скамейка’, а во втором
—
‘род торгового помещения’; для языкового сознания современного человека это
безусловные омонимы
маться ребенком как ‘относящийся к первому классу’, где «класс»
63
. Слово «первоклассный» может восприни-
—
‘подразделение учащихся школы, соответствующее году обучения’,
тогда как в нормативном языке в качестве производящего выступает слово «класс» в значении ‘степень, уровень’. Отсюда
—
возможность ситуаций, обусловливающих диалоги: «Посмотри спектакль
—
первоклассный». — Меня не пустят: я же не первоклассник. Многие дети шести лет на вопрос, что значит слово
«домочадцы», ответили: Это те, кто дома курят. Сочетание
«пиковая дама» вызывает единодушное удивление: «Как это из
63
Ср. шутку, использованную в одной из телевизионных передач: «У него
теперь своя лавка… Впрочем, скорее скамейка».
206
пики сделали даму?» Многие дети пребывают в уверенности,
что камерная музыка
—
это музыка, исполняемая в тюрьме.
Возможны и случаи, когда ложное истолкование значения деривата обусловлено омонимичностью как форманта, так и производящей основы одновременно.
Остановимся на разновидностях этимологической реинтерпретации, наблюдающихся в детской речи. Под этимологической реинтерпретацией понимаем окказиональное изменение реальной
этимологии слова. В аналогичном смысле используется термин
«реэтимологизация». Реэтимологизации, как правило, подвергаются слова, не имеющие в современном языке внутренней формы
—
либо изначально ее не имевшие (в силу того, что представляют
собой заимствования из других языков, например: «абажур», «хоккей», «вазелин»), либо утратившие ее в результате разного рода
семантических или звуковых изменений (перестала ощущаться
связь молотка с молотом, гостиницы с гостями, тем более что
слово «гость» утратило свое первоначальное значение
—
«купец»)
и т. п. Суть этимологической реинтерпретации заключается в стремлении (чаще всего
слову внутреннюю форму, иногда
—
не вполне осознаваемом ребенком) вернуть
—
заменить одну форму другой,
более очевидной с его точки зрения. Возвращение слову ясной
внутренней формы позволяет осмыслить его как элемент лексической системы, связанный с другими элементами деривационными (эпидигматическими) отношениями. Следовательно, внимание
ребенка к внутренней форме слова есть не просто банальное проявление пытливости детского ума, желания ребенка докопаться до
истоков и причин любого явления
—
это естественное в процессе
усвоения лексического состава языка стремление обнаружить
и осмыслить системные (в данном случае
—
деривационные, эпидигматические) связи между словами, существенно облегчающие
их усвоение и запоминание. «Атомарное», разрозненное усвоение
лексического состава языка превратило бы овладение языком
в сущее мучение. Систематизация языкового опыта, в данном
случае выявляющаяся в обнаружении деривационных связей между словами,
—
непременное условие овладения языком.
В. Ченьковский [Cienkowski 1972] выделяет четыре главных
типа этимологической реинтерпретации: 1) этимологическая реинтерпретация + изменение формы слова + изменение значения
207
слова; 2) этимологическая реинтерпретация + изменение формы
слова; 3) этимологическая реинтерпретация + изменение значения
слова; 4) этимологическая реинтерпретация, не сопровождаемая
ни изменением значения слова, ни изменением его формы. Только четвертый тип В. Ченьковский считает возможным назвать
в собственном смысле «народной этимологией» (заметим, что
раньше под «народной этимологией» обычно понимали явление,
отнесенное им ко второму типу, т. е. этимологическую реинтерпретацию, сопровождаемую изменением формы слова («гульвар»,
«спинжак», «полуклиника» и т. п.).
Все четыре типа этимологической реинтерпретации четко вы-
являются в речевой деятельности ребенка.
Тип первый
—
этимологическая реинтерпретация, сопровождаемая изменением как формы, так и значения слова. Пятилетняя
девочка называла церковь цирковью, полагая, что это помещение,
в котором даются цирковые представления.
Тип второй
—
этимологическая реинтерпретация, сопровождающаяся изменением формы слова без изменения его значения. Это
явление распространено в детской речи необычайно широко. Изменение формы может заключаться в изменении той части, которая осмысливается как основа (наиболее распространенный
случай) или как формант (чаще всего
—
приставка). Слово с замененной основой осмысливается как производное, причем
в большинстве случаев в качестве производящего выступает глагол, ибо всем другим мотивациям дети предпочитают мотивацию
по действию, с которым связан предмет. Отрезок, осмысливаемый
как формант, может не иметь прототипа в нормативном языке.
Так осуществляются модификации: мотыга → копыга, молоток →
колоток, коклюш → кашлюш, вагон → догон, тротуар → топ-
туар, хлорка → хворка (ею моют пол, когда кто-нибудь хворает),
весло → гребло, сварливый → сверливый (Какая ты сверливая!
Как сверло!), пластилин → вылеплин, операция → ободрация,
ножницы → режницы, мазут → мазюк и т. п. Характерно, что
звуковая модификация обычно ограничивается заменой одного-двух, реже трех звуков при сохранении слоговой и ритмической
структуры слова. Возможны мотивировки и не связанные с действиями: хоккей → конькей, грейпфрут → гриб-фрукт, свире-
пый → зверепый (как зверь), верблюд → горблюд и т. п. К мо-
208
дификациям такого рода оказываются способными даже совсем
маленькие дети. Так, мальчик двух с половиной лет говорил
вместо бык → мык (потому что мычит), девочка трех лет, играя
в песочнице, отказывалась называть песок песком, предлагая вместо этого сразу две номинации: сыпок и лепок. В речи четырех-
летних детей оказалось модифицированным слово «физкультура»,
внутренняя форма которого была им непонятна: У нас сегодня
бескультура была. Мы бегали, толкались, бескультурными становились. Интересно, что в некоторых случаях, модифицируя
звуковую оболочку, дети восстанавливают реальную внутреннюю
форму слова, обнаруживают его подлинную этимологию: одева-
ло (ср.: одеяло), воротарь (ср.: вратарь), вёзла (ср.: вёсла).
Чаще всего звуковой модификации подвергается та часть слова, которая осознается ребенком как корень (см. примеры, приведенные выше). Однако достаточно распространены случаи модификации приставки или части слова, осознаваемой в качестве
таковой (ср.: «поскользнуться» и подскользнуться
64
, «подлизываться» и прилизываться). Во всех подобных случаях приставка
с частично утраченной, выветрившейся семантикой заменена
другой, более определенной в семантическом отношении. В речи
детей можно услышать также награничники (вместо «пограничники»)
—
служат «на границе», отколок вместо «осколок» и т. д.
Тип третий из числа выделяемых В. Ченьковским
—
этимологическая реинтерпретация, сопровождаемая изменением значения
слова (без изменения его формы). Детская речь изобилует фактами такого рода: Привратник
значит, моет в суде полы; Кремация
покрывают; Закройщик
ловник
—
тот, кого в угол поставили; Мерзавец — тот, кто
мерзнет; Четные цифры
Тип четвертый
—
—
—
этимологическая реинтерпретация, которая
—
он врать любит?; Судомойка —
—
это когда торт кремом
это тот, кто закрывает двери; Уго-
цифры, которые читать можно и т. п.
не сопровождается ни изменением значения слова, ни изменением его звучания. Речь идет о поиске основания, положенного
в основу номинации явления. Характерен спор детей, описанный
С. Антоновым в повести «Царский двугривенный».
64
Данная модификация распространена и в речи взрослых (преимуществен-
но
—
в сфере просторечия).
209
—
Вот ты, Коська… Не знаешь, почему трубача называют
трубачом. А я знаю,
—
И я знаю.
—
Почему?
—
Потому что они трубят… Раздувают зоб и трубят ну-
—
похвастался Митя.
тром.
—
Трубач залетает на небо и падает оттудова камнем, —
снисходительно объяснил Митя.
—
Падает и перекувыркивается.
И не разобравшись, может угодить в трубу. Потому и называется трубач.
Этимологии, устанавливаемые детьми, во многих случаях не
имеют никакого отношения к реальной этимологии слова: Армя-
не
—
они в армии?; Я знаю, почему мороженое называется плом-
бир. Потому что от него портятся зубы, детей ведут к врачу,
и им ставят пломбы; Валенки
—
они так называются, потому
что они такие тяжелые, что даже с ноги валятся; Крапива
так называется потому, что от нее на теле получаются крапинки; Треска
Розги
—
—
она, наверно, трещит, когда по морю плывет;
это от куста розы?; Рыбу зовут окунь потому, что
она окунулась в море?; Море называется Балтийское, потому
что болтается туда-сюда, туда-сюда…
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]