Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Онтолингвистические этюды. Монография
.pdf
конверсивов особого рода (неизвестных нормативному языку)
могут быть рассмотрены отсубстантивные бессуффиксальные дериваты креслые ноги, циркая собака (т. е. цирковая), войная со-
бака (Это собака войная, а это
—
циркая (об овчарке и пуделе),
выдрый вид (как у выдры). В этих случаях ребенок целиком
полагается на то, что синтаксическая позиция прилагательного
и наличие специфических флексий является достаточным для
идентификации его частеречной природы.
Привлекают внимание случаи, которые можно трактовать как
одновременное использование двух способов словообразования:
морфемного (суффиксации) и лексико-синтаксического (сращения).
Слово создается на базе словосочетания с включением ряда элементов словосочетания в состав деривата. Случаи подобного рода
в нормативном языке редки («сногсшибательный»). В речи детей
этот путь образования дериватов используется достаточно часто:
Мама
—
ты лучшевсехняя!; Дождь-мочитель и никуда-не-пус-
ка-тель!; Лес-заблудительный, одной-нельзя-ходительный; Несмотрелки по сторонам называются шоры. И. С. Улуханов
трактует подобные явления как обнаружение потенций словообразовательной системы более глубокого уровня, чем уровень словообразовательных моделей [Улуханов 1984: 44].
Каждая детская словообразовательная инновация (здесь
и дальше речь идет о дериватах аффиксального типа) представляет собой новую или в какой-то степени обновленную (имеем
в виду возможные морфонологические и акцентологические различия) комбинацию существующих в современном языке морфем.
Это уже само по себе свидетельствует о том, что морфемы «не
суть фикции, а действительно существуют в уме говорящего»
[Богородицкий 1915: 155], т. е. обладают так называемой психологической реальностью, способны служить в случае необходимости операциональными единицами речевой деятельности. На
связь процессов анализа и синтеза указывали многие лингвисты
прошлого, в частности Соссюр: «…ошибочно думать, что процесс
словотворчества приурочен точно к моменту возникновения новообразования; элементы нового слова были уже даны раньше.
Импровизируемое мною слово… уже существует потенциально
в языке… и его реализация в речи есть факт незначительный по
сравнению с возможностью его образования» [Соссюр 1977: 200].
191
В дериватологии более, чем в другой области языкознания,
ощущается необходимость раздельного описания языковых потенций и способов их реализации: «Необходимо изучить не только то, что реально существует, но и то, что возможно, хотя лексически не представлено. Такое изучение поможет обнаружить
расхождения между потенциями языковой системы и тем, как их
реализует норма языка. Кроме того, должны быть изучены и факты „необразований“, нереализаций. Только рассмотрение всех
этих явлений даст полное представление о системе словообразования данного языка» [Земская 1973: 204; см. также: Арутюнова
1968; Улуханов 2005, 2008].
Деривационный потенциал лексемы может быть определен
с учетом разных ступеней абстрагирования от ее лексико-грамматических свойств. Условно можно выделить три языковых
уровня: уровень ядра системы, уровень периферии системы
и уровень нормы. На уровне системного ядра словообразовательные возможности лексемы определяются ее частеречной
природой и являются общими для всех лексем, относящихся
к данной части речи. На этом уровне абстракции формируются
категориальные словообразовательные классы (блоки): глагольно-субстантивный, субстантивно-адъективный и т. п., или «мотивационно-номинационные словообразовательные классы» [Манучарян 1974, 1981]. Совокупность классов формирует категориальную словообразовательную парадигму
52
, полное исчисление
категориальных словообразовательных парадигм (без использования данного термина), а также значений, закрепленных за
данными классами, представлено в работах П. А. Соболевой;
см. также обобщенно-мотивационные значения М. Н. Янценецкой: [Янценецкая 1979]. Категориальные словообразовательные
значения на данном уровне абстракции формулируются как
‘признак, имеющий отношение к предмету’, ‘действие, связанное с предметом’ и т. п.
52
Понятие словообразовательной парадигмы впервые было предложено
О. Г. Ревзиной [Ревзина 1969: 121]. С середины 70-х гг. этот термин начал
одновременно использоваться рядом ученых [Манучарян 1974; Земская 1973;
Лопатин 1974; Buzassyova 1974 и др.]. Чрезвычайно важно предложенное
Е. А. Земской [Земская 1981] разграничение типовых и конкретных парадигм.
Понятие категориальной парадигмы, по-видимому, прежде не использовалось.
192
На следующем уровне реализации деривационный потенциал
лексемы определяется относительно лексико-семантической группы (ЛСГ), в которую данная лексема входит. Можно, очевидно,
говорить о типовой парадигме (термин Е. А. Земской; ср. также
понятие словообразовательно-семантической парадигмы Р. С. Манучаряна), свойственной каждой ЛСГ, которая представляет собой
совокупность словообразовательных значений более конкретного
типа в отвлечении от соотнесенных с ними формантов. Так,
например, одну типовую парадигму имеют глаголы движения,
зоонимы, цветовые прилагательные и т. п.
На уровне конкретной лексемы (соответствующем уровню
нормы) есть конкретные парадигмы
—
ряды дериватов с общим
производящим. Известно, что лексемы, относящиеся к одной ЛСГ,
могут иметь не вполне совпадающие конкретные парадигмы.
Именно на этом уровне выявляется формальная вариативность
и обнаруживаются не только абсолютные, но и относительные
лакуны (ср.: бежанье
проползание, оборвка
—
бег, пчеловый — пчелиный, прополз —
—
обрыв) — первые слова в каждой паре —
детские инновации.
Детские словообразовательные инновации помогают выявить
не только формальную, но и семантическую вариативность, свойственную словообразовательному механизму языка. Известно, что
семантическая вариативность характеризует словообразовательные
модели, относящиеся к числу инвариантных (см.: [Улуханов 1977]).
В качестве примера рассмотрим отсубстантивные прилагательные
с суффиксом -Н-. Как известно, по поводу словообразовательного значения данных прилагательных в течение длительного времени не утихали споры. Одни исследователи (см.: [Янко-Триницкая 1963; Земская 1977; Архипов 1986]) считают, что данные
прилагательные выражают лишь «общую идею атрибутивно выраженного отношения к предмету»; другие [Апресян 1974; Русская грамматика 1980] считают возможным выделить некоторое
количество частных значений, таких как ‘сделанный из…’, ‘предназначенный для…’ и т. п. При этом по-разному решается вопрос
об исчислимости частных значений. Думается, что общее значение ‘относящийся к предмету, названному производящим словом’
характеризует данные дериваты на уровне системы, или, по словам Н. Д. Арутюновой, является системной функцией данной
193
модели53, частные же значения относятся к низлежащему языковому уровню, причем некоторые из них являются узуальными,
нормативно принятыми, другие
—
необычными, окказиональными (однако и те и другие представляют собой реализацию системной функции).
Так, в соответствии с указаниями словаря слово «аппетитный»
имеет значение ‘возбуждающий аппетит’, однако ребенок использовал его в ненормативном значении ‘обладающий хорошим
аппетитом’: Какая собака у вас аппетитная! (быстро ест). Даже
то обстоятельство, что подобные значения явно воспринимаются как окказиональные, свидетельствует об узуальной закрепленности других значений подобных прилагательных. Дети реализуют системные потенции модели, что выявляется в таких
сочетаниях, как сказочный вечер (вечер сказок), молочная ру-
башка (рубашка, запачканная молоком), карандашное занятие
(занятие, на котором рисовали карандашами), колесные ямки
(ямки от колес) и т. п. Понятно, что возможный ряд подобных
сочетаний является открытым
54
.
Сопоставление потенциально возможных и реальных парадигм
чрезвычайно показательно. Число потенциально возможных дериватов в десятки, если не в сотни раз превышает число существующих. Так, например, в речи детей зафиксированы следующие инновации, представляющие собой реализацию деривационного потенциала глагола «рисовать»: рисовалка (о грифеле),
рисовательный, отрисовать, нарисовался (Уже нарисовался,
больше не хочу), изрисовать (Кто изрисовал мою тетрадку?),
рисовнуть, зарисовался, рисовальня (место, где рисуют). Как из-
вестно, «возможности определяются системой, а степень их реа-
53
«При изучении системы словообразования… существенно отделить фиксированное обычаем значение слова от системной функции соответствующей
словообразовательной модели» [Арутюнова 1961: 34].
54
Приведем некоторые примеры из недавно слышанных нами в речи
взрослых людей: «Этот нож не рыбный?»
другой во время подготовки праздничного стола, т. е. не пахнущий рыбой.
В тот же вечер прозвучало: «Я нечаянно истратила телефонные деньги», т. е.
деньги, предназначенные для оплаты мобильного телефона. Никаких коммуникативных конфликтов в этих случаях не возникает. Собеседник обычно
правильно понимает значение производного прилагательного при опоре на
контекст.
194
—
спрашивает одна из женщин у
лизации — нормой» [Улуханов 1967: 168]. Реализованность на
уровне нормы всех словообразовательных потенций лексемы
означала бы невозможность дальнейшего развития и изменения
языка в этом его фрагменте.
Почему потенция не всегда превращается в реализацию
в самом нормативном языке?
В сознании носителей языка может отсутствовать потребность
в однословной номинации того или другого факта. Так, хотя
многие действия характеризуются наличием активного субъекта
(агенса), надобность в его номинации ощущается не всегда. Если
кто-то все хорошо и быстро понимает, может ли он быть назван
понимателем? И может ли тот, кто характеризуется плохой памятью, быть назван забывой? Отсутствие этих и подобных номинаций можно трактовать как своего рода традиционно сложившийся лексический запрет на образование данных слов; в речи
детей, однако, встречаем: Все понял, такой хороший пониматель!;
Я такая забыва: все забываю!; Ты, папа, у нас смешилка: все
смешишь да смешишь!; Папа у нас молодец, находчик! (хорошо
грибы собирает).
Реализации словообразовательной потенции часто препятствует
занятость соответствующего семантического места55. Место может
быть занято однокоренным дериватом, образованным по синонимичной модели. Наличие в языке слов «ныряние», «украшать»,
«петушиный» делает избыточным существование слов нырьба,
украшивать, петуховый. Ср. в речи детей: К нырьбе приготовиться!; Когда будем елку украшивать?; Петуховое перо красивое?
Семантическое место может быть занято супплетивным образованием (ср.: коровенок и «теленок», убóльшить и «увеличить»;
лечитель и «врач»). М. Б. Елисеева отмечает, что в лексиконе у ее
сына слово убóльшить держалось очень долго, вплоть до 6 лет.
В самом деле, соотношение большой — убóльшить гораздо логич-
нее соотношения большой — увеличить [Воейкова, Елисеева 1993].
Словообразовательный дериват может оказаться невостребованным, так как его место занято семантическим дериватом. Так,
слово фотографирня оказывается избыточным, потому что у сло-
55
Данный запрет не носит абсолютного характера, см.: [Милославский 1977:
57–58].
195
ва «фотография» есть не только значение деятельности, но и значение помещения, в котором данная деятельность осуществляется.
В ряде случаев образование детской инновации приводит к воз-
никновению так называемого семантического круга
56
, суть которого заключается в том, что в результате двуступенчатого словообразования возникает трехсловная цепочка, начальное слово
которой по смыслу равно последнему. Причина существования
семантических кругов
—
наличие в словообразовательном механизме разнонаправленных отношений, принципиальная обратимость словообразовательных отношений [Улуханов 1979: 109–110].
Однако при смысловом тождестве крайних точек словообразовательных «троек», полного совпадения лексических значений нет,
так как различаются словообразовательные структуры (мы придерживаемся концепции, разграничивающей смысл и языковые
значения). Если в нормативном языке семантический круг явление нечастое, что объясняется принципом языковой экономии,
то в речи детей это явление распространено гораздо шире, что
связано с подсознательным стремлением ребенка к более полной
экспликации смысла при опоре на словообразовательные значения:
шум → шумный → шумнота; сила → сильный → сильность;
борона → боронить → боронилка; рисовать → нарисовать →
нарисовывать: Сижу себе буквы нарисовываю. В последнем случае, например, особенно видны различия в значениях крайних
компонентов «тройки»
—
в глаголе «нарисовывать» отчетливо
ощущается значение достигнутого результата, отсутствующего
у глагола «рисовать».
Образование окказионализма при занятости семантического
места можно трактовать как снятие лексического запрета.
В ряде случаев детские инновации возникают в результате
отмены семантических запретов, связанной с расширением круга производящих лексем. Так, существительные с суффиксом
-ОНОК- служат обычно для обозначения невзрослого существа
и образуются поэтому от названий лиц и зоонимов (см.: [Шмелев 1963]). Ср., однако, в детской речи: луковенок, стуленок,
огоненок (язычок пламени), самолетенок, лампенок. Модель
56
О семантическом круге см.: [Панов 1962; Ермакова 1984]. Это явление
заключается в том, что в словообразовательной цепочке, включающей три элемента, первый и третий являются синонимами.
196
с формантом -ACT- применяется по отношению к существительным, обозначающим части лица или тела, ср. в речи детей: доч-
кастая мамаша (дочек много).
Фонетические факторы могут управлять как выбором аффикса, так и выбором его морфонологического варианта. Так, с помощью -HИJ- в нормативном языке не образуются синтаксические
дериваты от ряда глаголов с односложными основами, вместо
данного морфа используется -ТИJ-. Ср., однако, в речи детей:
Мыние без терения; После пиния есть совсем не хочется.
Разнообразны и структурно-словообразовательные запреты,
которые могут сниматься в речевой деятельности ребенка; так,
например, могут быть образованы синтаксические дериваты (существительные и наречия) от прилагательных с суффиксом -СК-,
хотя это и запрещено языковой нормой: Шампунь как-то детско
пахнет; А что шоколаду горькость придает?
Анализ детских инноваций позволяет вскрыть стратификацию
словообразовательного механизма, а также наличие разнообразных
запретов и ограничений на всех его уровнях.
3.2. Неузуальная интерпретация производных
и псевдопроизводных слов
Одна из характерных особенностей детской речи — наличие
в ней фактов неверной или не совсем точной семантизации слов
нормативного языка.
Различия в способах осмысления непроизводных (простых)
и производных слов связаны с различиями в области референции
тех и других. С одной стороны, как непроизводные, так и производные слова референтны по отношению к миру действительности, выступая как знаковые обозначения определенных денотатов.
Это позволяет при определении их значения опираться на контекст
и речевую ситуацию, ограничивающие круг возможных денотатов.
Однако в отличие от непроизводных (простых) слов производные
слова обладают еще и второй референцией: референцией к миру
слов, свойственной всем вторичным единицам номинации [Кубрякова 1978, 1981]. Именно последнее обстоятельство обусловливает возможность интерпретации значений неизвестных слов
197
путем обращения к их формальной структуре: «Ключом к семантическому прочтению и истолкованию любого производного
слова оказывается, в конечном счете, его поверхностная морфологическая структура» [Кубрякова 1981: 19]. «Семантизация слов
осуществляется… во многих случаях через его „морфологизацию“» [Манучарян 1972: 116]. Разумеется, если имеется контекст,
он играет подсказывающую роль, которая оказывается тем существеннее, чем менее информативной является морфологическая
структура слова.
О том же со всей определенностью говорит А. М. Шахнарович: «Даже если слово прошло процесс лексикализации и его
словообразовательное значение уже не вполне соответствует его
современному употреблению, морфемное членение не затрудняет,
но облегчает задачу понимания слова, ибо при таком членении
открывается наиболее общее, схематичное значение слова, как
бы потенции его, что, конечно, никоим образом не заслоняет
реального значения слова, но намечает общий контур его» [Шахнарович 2001: 662–663].
Производное слово представляет собой языковой знак, означающим которого является формальная структура, а означаемым
—
семантическая структура. Относительная самостоятельность формы и содержания в языке, предполагающая возможность
некоторых изменений одной из сторон, не затрагивающих другую
сторону, обеспечивает распространенную в языке асимметрию
означающего и означаемого. Под производностью понимаем выводимость одного знака из другого, причем, основываясь на билатеральном характере языкового знака, можно раздельно рассматривать производность семантическую и формальную.
Семантическая производность понимается как мотивированность и выявляется, в частности, в возможности построить дефиницию производного слова, включающую в свой состав производящее слово. «Значение слова с производной основой всегда
определимо посредством ссылки на значение соответствующей
первичной основы» [Винокур 1959: 421]. Формальная производность (мы имеем в виду здесь и дальше лишь производные аффиксального типа) выявляется в том, что основа производного
слова представляет собой основу производящего слова, соединенную с формантом. В современном языке представлены слова
198
трех основных типов: 1) являющиеся производными и по смыслу, и по форме: зеленый → зеленеть, корова → коровник; 2) являющиеся производными только по форме, но не по смыслу:
булавка
—
ср.: булава, стрелять — ср.: стрела, отравить — ср.:
трава (при наличии достаточно четко выявляемых формальных
отношений производности семантическая выводимость, во всяком
случае, трактуемая в плане языковой синхронии, отсутствует);
3) являющиеся производными только по смыслу, но не по форме: теленок
—
ср.: корова, врач — ср.: лечить, положить — ср.:
класть (имеем в виду случаи так называемого словообразовательного супплетивизма). Традиционным объектом изучения в дериватологии являются лишь слова первого типа.
Как смысловая, так и формальная структуры производных слов
могут быть рассмотрены с позиций их регулярности (нерегулярности). Мерой регулярности служит степень соответствия словообразовательной модели, лежащей в основе образования производного слова. Регулярность формальной структуры предполагает
использование стандартных формантов, отсутствие непредсказуемых усложнений основы (наращений, усечений, нетиповых чередований). Нерегулярность формальной структуры связана с применением уникальных формантов (коза → козел, король → королева) или с наличием непредсказуемых морфонологических
изменений основы (студент → студенческий, копировальный →
копирка, греча → гречневый, Польша → поляк). Регулярность
семантической структуры производного слова определяется степенью мотивированности его значения. Регулярностью семантической структуры отличаются слова неидиоматичного типа, значение которых может быть рассмотрено как сумма значений
составляющих слово морфем. Нерегулярностью семантической
структуры характеризуются слова, имеющие так называемые семантические наращения (семантические добавки)
57
. Чем меньше
прогнозируется наличие именно этой, а не другой семантической
добавки, тем выше степень семантической нерегулярности производного слова
58
. Существуют уникальные, не обусловленные сло-
57
О семантических наращениях (приращениях смысла) см.: [Ревзина 1969;
Милославский 1975, 1980; Ермакова 1984; Кубрякова 1981].
58
Весьма важно предлагаемое Е. С. Кубряковой разграничение невы-
раженности смысла (при лексикализации) и невыводимости (при фразеологи-
199
вообразовательной моделью семантические структуры производных слов. Например, семантическая структура слова «накомарник»
не может быть выведена по правилу из значения производящего
слова «комар» в соответствии со словообразовательным значением, свойственным модели (ср.: морда → намордник, грудь →
нагрудник). Не вполне соотносится с формальной структурой
семантическая структура прилагательного «безболезненный» (ср.
бездомный, безвольный, бесприютный, объединенные словообразовательным значением «характеризующийся отсутствием того,
что названо производящим существительным»).
При расхождении семантической и формальной производности
внутренняя форма, отраженная в формальной структуре, расходится с лексическим значением, отсюда возможность ошибочных
интерпретаций, например внутренняя форма деривата «растительный» предполагает соотношение с действием «расти», тогда
как лексическое значение этого слова
—
«относящийся к растению» (растительное масло, растительный орнамент) и т. п. Опираясь на внутреннюю форму слова, дети часто трактуют это
слово как «помогающий расти»
—
четырехлетний мальчик ест
хлеб, макая его в растительное масло, а на вопрос, зачем он это
делает, отвечает: Хочу скорее вырасти.
Важнейшим обстоятельством, объясняющим большую часть
детских инноваций как синтеза, так и анализа, является то, что
дети практически исходят из представления о симметрии формальной и семантической структур производного слова, причем
регулярные семантические и формальные структуры усваиваются раньше, чем нерегулярные. Всем самостоятельно сконструированным детьми дериватам свойственна симметрия формальной
и семантической структуры, отсутствует конфликт между лексическим значением слова и его внутренней формой. Несколько
забегая вперед, приведем примеры семантизации данных слов
в детской речи. Слово «накомарник» было понято пятилетним
ребенком как сачок, которым ловят комаров, очевидно, набрасывая его на комаров. «Безболезненный» интерпретировано как
«такой, кто никогда не болеет».
зации). Семантическая нерегулярность производного слова во втором случае
выше, что не может не сказаться на возможностях его семантизации [Кубрякова 1981: 57].
200
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]