Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Онтолингвистические этюды. Монография
.pdf
окружающие предметы — протекают как бы параллельно и не
пересекаются. Момент совмещения рождает первую двусловную
фразу. Характерно, что у этой девочки первая фраза, зафиксированная родителями, была именно донативной
(1 год 3 месяца)
. Донативный предикат на стадии голофраз ис-
—
«Дай водички»
пользуется тогда, когда слова, необходимого для номинации объекта, нет в лексиконе (в этом случае это как бы вынужденный маневр), но, видимо, это возможно и в тех немногочисленных случаях, когда необходимая лексема имеется в репертуаре ребенка:
Даша Р.: Дать! Дать!
Мать: Что же тебе дать?
Даша: Кам (= камень).
Хотя лексема со значением объекта давания уже есть в лексиконе ребенка, сконструировать самостоятельно двусловную
фразу он еще не может.
Раннее появление «дай» объясняется легкостью произношения
данного звукового комплекса (со смягчением переднего звука
и пропуском последнего). Характерна редупликация
—
дя-дя-дя
по нескольку раз. Поскольку аналогичные звуковые цепочки встречаются и в лепете, это облегчает ребенку усвоение данных звуковых комплексов.
«Дай» может употребляться параллельно с «дать». Очевидно,
их можно рассматривать как фонетические, а не грамматические
варианты одной лексемы. В пользу такого решения говорит то
обстоятельство, что функции этих форм совершенно тождественны (в то время как применительно к другим глаголам функции
форм императива и инфинитива достаточно четко разграничены).
Для большинства детей характерно наличие стадии смешения
«дай/дать» и «на». При этом «на» может быть употреблено не
только в ситуации, когда ребенок отдает предмет, но и когда он
его требует. Случаи, чтобы в таком расширительном смысле использовалось «дай» или «дать», редки. Чем обусловлено такое
смешение? Очевидно, ситуации давания
—
получения являются
как бы взаимообратимыми, конвертируемыми: объект остается
неизменным, меняется лишь точка отсчета
—
позиция говорящего,
т. е. референция актанта по отношению к речевой ситуации и ее
участникам.
71
Фонетические особенности речи автором дневника не указаны.
241
Получается, что в основе умения разграничить «на» и «дай»
лежит умение разграничить участников речевого акта и осознать
свое место в акте речи
—
т. е., в сущности, осознать категорию
лица. Недаром, по наблюдениям А. Н. Гвоздева, Женя научился
разграничивать «дай» и «на» в то самое время, когда в его речи
появились местоимения «я» и «ты».
Приведем некоторые наблюдения, сделанные в период неразграничения «дай» и «на». Аня С. (1.02), давая что-нибудь, кивает головой, что означает «спасибо», хотя это следует делать тому,
кто что-нибудь берет. Это свидетельствует о неразграничении
адресата и агенса действия. Все это, очевидно, говорит о несформированности «я» как некой отдельной сущности, а для многих
языковых фактов
—
и своеобразной точки отсчета. Мать Ани
отмечает забавные ситуации, характерные для этой стадии: играя
в прятки с взрослым, Аня прячется от него за его же спиной.
Интересны случаи, когда агенс и адресат совмещаются в одном
лице и ребенок передает это следующим образом: На, Аня,
—
говорит Аня, поднося горошину к собственному рту.
Итак, на этапе голофраз у ребенка имеются две возможности
выразить ситуацию давания: 1) донативный предикат + жест, указывающий на объект; 2) слово, называющее нужный объект, произнесенное с требовательной или просящей интонацией и обычно
сопровождаемое жестом или взглядом. Второй путь возможен тогда, когда в лексиконе ребенка уже имеется нужное слово. Дефицит лексем часто вынуждает его идти по первому пути.
Интересно отметить, что «дай» в этот начальный период зачастую используется ребенком в расширенном значении
—
не
каузации обладания каким-либо предметом, а каузации изменения
любой ситуации.
Так, например, годовалая Оля требует, чтобы из-за дивана
выдвинули раскладное кресло, и кричит при этом: Дай. Подобное
явление зарегистрировано Н. К. Онипенко в речи ее дочери Оли
(см.: [Онипенко 1992]). Это расширительное использование «дай»
встречается и в речи более старших детей на этапе двухсловных
и даже трехсловных предложений.
Так, Аня С. кричит: Дай темно (Аня 2.02), когда она хочет,
чтобы выключили свет, она же произносит: Дай двель (= дверь)
клита (= закрыта), когда хочет, чтобы дверь закрыли. В речи дру-
242
гих обследованных нами детей также распространены случаи использования «дай» в функции некоего «универсального каузатора.
Применительно к рассматриваемым нами побудительным высказываниям концепцию Л. С. Выготского, разграничившего фазическое и семическое синтаксирование, можно трактовать следующим образом: в ходе когнитивного, социального и языкового развития ребенок овладевает все более широким арсеналом средств
выражения побудительности, все более уверенно совмещает их
в пределах одного высказывания (осуществляется фазическое развертывание). При этом совершается дифференциация первоначально неделимой ситуации побуждения, она постепенно структурируется, разграничиваются ее компоненты, происходит соотнесение
и разделение всех трех основных пластов, образующих в совокупности побудительную ситуацию: предметно-событийного, прескрипционного и дейктически-речевого, т. е. осуществляется семическое
синтаксирование. Во взаимной координации этих двух процессов,
по-видимому, и заключается суть языкового развития в данной
области. Важны изменения в когнитивном и социальном развитии
ребенка, расширение его самостоятельности и сферы деятельности,
вместе с тем
—
осознание социальных отношений, собственного
статуса и многое другое. Положение полуторагодовалого малыша,
сидящего в коляске, и трехлетнего ребенка, строящего башню из
кубиков, существенным образом различается
—
для трехлетнего
и мир шире, и знает он об этом мире значительно больше, и деятельность его разнообразнее, и отношения с окружающими более
выверены и социально уточнены. Все это со всей определенностью
выявляется в рассматриваемых нами побудительных высказываниях и во всей прочей речевой продукции ребенка.
4.3. Семантическая категория посессивности
в русском языке иее освоение ребенком
К вопросу об объеме категории посессивности
Семантическая категория посессивности относится к числу
базовых семантических категорий и, по-видимому, так или иначе, находит свое представительство в любом языке. Известно,
243
что сам принцип разделения языков на два типа «языки-быть» и
«языки-иметь», предложенный Э. Бенвенистом (E. Benveniste), свидетельствует о ключевой роли данной категории в грамматической
системе языка (Бенвенист 1974). В русском языке функциональносемантическое поле посессивности представлено достаточно богато и опирается на разноуровневые средства (лексические, синтаксические, морфологические, словообразовательные). Русский язык
традиционно относится исследователями к разряду «быть-языков»,
хотя посессивные отношения между предметами в ряде случаев
могут выражаться и с помощью глагола «иметь». М. Гиро-Вебер
(M. Giro-Weber) считает, что конструкции с глаголом «иметь»
распространены в русском языке гораздо шире, чем это принято
было считать, и поэтому безоговорочное отнесение русского языка к языкам типа «быть» вряд ли можно считать оправданным.
Можно полагать, что русский язык занимает некое промежуточное
положение в данной системе, совмещая конструкции и того,
и другого типа. Однако при этом центральное место в этом поле
все же принадлежит конструкциям с «быть».
Необычайно многообразны и семантические отношения, относимые к разряду посессивных (см. перечень основных из них
на с. 251–252).
При самом узком понимании в качестве посессивных рассматриваются лишь ситуации «собственно владения», когда в качестве
субъекта-посессора выступает одушевленный предмет (человек
—
или животное), а в качестве объекта посессивности
—
(чаще всего
неодушевленный), являющийся собственностью
предмет
субъекта-посессора. При более широком понимании посессивности в ее зону в качестве объекта посессивности может включаться не только конкретный предмет, но и действие или качество,
представленное языком как своего рода субстанция («У нее
отпуск», «Ее красота»). Широкое понимание посессивности предполагает также разнообразие спектра ее семантических вариантов.
Мы придерживаемся достаточно широкой трактовки посессивности, включая в объем данной категории все обозначенные выше
языковые явления, поскольку полагаем, что сам факт совпадения
формального маркирования в языковой системе тех или иных
отношений одинаковым языковым способом не может быть слу-
244
чайным. Использование «полевого» подхода к анализу данного
ФСП, принятого в современной функциональной грамматике,
позволяет разграничить как семантические подтипы, более близкие к центру (собственно владение), так и отстоящие от него,
но, однако сохраняющие с ним несомненную связь. Специфика
функционально-семантического поля посессивности по сравнению
с другими функционально-семантическими полями состоит именно в совпадении или чрезвычайной близости способов формального маркирования разных ее семантических вариантов, что позволяет усматривать в этом обстоятельстве факт семантической
производности одних вариантов от других или, во всяком случае,
наличие общих источников деривации.
Следует заметить, что широкая семантическая и формальная
вариативность свойственна данной категории во всех или почти
72
во всех языках
. Для большей части обследованных языков актуально положение, сформулированное Т. М. Николаевой:
«Конструкция X имеет набор значений, в число которых входит
и значение посессивности, однако значение посессивности представлено не во всех употреблениях конструкции X. В то же время конструкция X обладает неким «общим значением», через это
«общее значение» посессивность оказывается связанной и с другими значениями конструкции X» [Николаева 1989: 216]. В лингвистических работах дискутируется наличие некоего общего
значения, объединяющего многочисленные и на первый взгляд
разнородные частные случаи, которые принято относить (с разного рода оговорками) к разряду посессивных. Можно согласиться с О. Н. Селиверстовой: «...своеобразие данной категории заключается в том, что она распадается на множество частных
случаев и, таким образом, возникает вопрос, следует ли их связывать с одной категорией или считать, что здесь наблюдается
полисемия. Важным аргументом в пользу оправданности поиска
общего значения служит, как нам представляется, тот факт, что
в разных языках разнообразные посессивные отношения включаются в семантический объем одной формальной единицы (лек-
72
Обсуждение этой проблемы на конференциях и в сборниках научных
трудов, см., например: [Головачева А. В. и др. 1989; Иванов 1983].
245
семы, синтаксической модели). Такое совпадение не может быть
случайным» [Селиверстова 2004: 4].
Очевидно, семантическая категория посессивности может трактоваться как совокупность категорий, в основе которых лежат
отношения собственно обладания (временного или постоянного),
партитивности, родства и целый ряд других. Границы категории
при этом остаются неопределенными. Можно полагать, что это
категория с очень мощным и ясным центром и с предельно размытыми границами,
—
может быть, даже лишенная строгих границ. Центральное место занимают структуры со значением обладания (владения), именно они и дали название всей категории.
Семантические варианты со значением партитивности, связанности родственными отношениями, а также некоторые другие отстоят от центра дальше.
Значительная часть исследователей не считают возможным
рассматривать в качестве посессора неодушевленный предмет. Однако подозрительной кажется формальная близость структур с одушевленным и неодушевленным посессором и возможность аналогичных трансформаций. Сравним «У сковороды длинная ручка»
«У дедушки седая борода», «ручка сковороды»
и даже «Сковорода имеет длинную ручку»
—
«борода де душ ки»
—
«Дед имеет седую
—
бороду». Некоторые исследователи считают возможным применительно к детской речи расширенное толкование посессивности
с включением неодушевленного посессора. Именно таково мнение
Е. В. Андреевой, которая изучала освоение посессивных конструкций русскими и французскими детьми [Андреева 2001]. Во всяком
случае, если закрепить за конструкциями с неодушевленным посессором название квазипосессивных, следует признать, что применительно к детской речи исследование их освоения является
целесообразным, поскольку различие между одушевленностью
и неодушевленностью постигается детьми только к возрасту
3–4 лет, следовательно, оба типа конструкций (посессивные и квазипосессивные) осваиваются на одних и тех же основаниях
73
.
73
Дети раннего возраста, как правило, задавая вопросы, не разграничивают
местоимений «кто» и «что». Фиксируется значительное количество ошибок
в парадигматике существительных, связанных с использованием одушевленных
существительных в качестве неодушевленных, и наоборот. Все это способствует
неразграниченности посессивных и квазипосессивных конструкций.
246
Структура посессивной ситуации
Посессивная ситуация включает три обязательных компонента:
субъект посессивности (посессор), объект посессивности и связку,
указывающую на характер отношений между субъектом и объектом посессивности. В роли посессивной связки выступают либо
глаголы «иметь», «обладать», «принадлежать», либо глагол «быть»,
представленный в настоящем времени нулевым вариантом. В атрибутивных сочетаниях в роли связки могут выступать соответствующие причастия (имеющий, принадлежащий и т. п.).
Развернутый вариант представлен в той разновидности посессивности, которую можно назвать предикативной: «Папа (субъект
посессивности) имеет (связка) машину (объект посессивности)»;
«У папы (субъект) есть (связка) машина (объект посессивности)»;
«Машина (объект) принадлежит (связка) папе (субъект)»; «Машина (объект)
—
папина (субъект)». Нетрудно видеть, что первые
два высказывания отличаются от двух последних коммуникативной направленностью.
Вслед за Бенвенистом предикативная посессивность может
быть поделена на два основных подтипа
—
в первом сообщается, что некий субъект посессивности, посессор (S poss) обладает неким объектом (O poss), а во втором
—
что O poss принад-
лежит именно данному S poss.
Для конструкций первого типа мы используем в дальнейшем
термин обладание, для вторых
«У Ма ши новое платье» и «Это платье
—
принадлежность, ср. также:
—
Машино», «Погладили
Машино платье». В первом случае субъект-посессор входит в сферу данного, известного. Особенно часто в подобных конструкциях
используется синтаксема «У + родительный падеж». Это специфическая синтаксема, определяющая сферу субъекта, ср. также:
«У Маши красивые глаза», «У Маши каникулы», «У Маши тоска».
При выражении принадлежности определенностью характеризуется объект, а не субъект. Атрибутивные сочетания всегда выражают принадлежность. Именно в этом случае объект и субъект-посессор оказываются в одном блоке
—
«Висело на стуле
Машино платье».
Приведем примеры атрибутивной посессивности: «папина машина», «машина папы»; «машина, принадлежащая папе» и т. п.
247
В двух первых сочетаниях посессивная связка остается невыраженной, но по умолчанию подразумевается, что налицо одно из
самых основных значений посессивности, а именно отношение
собственно владения. Однако, в сущности, такого рода сочетания
допускают различное прочтение, а именно, что отец проектировал, ремонтировал, продавал по долгу службы и т. п. данную
машину (ср. сочетание «мой дом» в устах архитектора, который
его проектировал, или участкового врача, который его обслуживает). Мы говорим так подробно об этом, потому что не соответствующая норме трактовка посессивного отношения, обусловленная невербализованностью посессивной связки, иногда приводит к недоразумениям при восприятии ребенком речи
взрослого, к своего рода коммуникативным неудачам, о которых
мы будем говорить ниже. Так, с трудом понимаются детьми сочетания «мамины глаза»
—
глаза, напоминающие глаза мамы, как
проявление фамильного сходства («Бедная мама, без глаз осталась!» или «бабушкин портрет»
—
портрет, на котором изображена бабушка. Ребенок склонен видеть в этих и подобных случаях партитивные отношения).
Весьма существенно в онтогенетическом аспекте также неоднократно обсужденное в литературе (см., например: [Чинчлей
1990]) разграничение отношения «отчуждаемой» и «неотчуждаемой» собственности. В первом случае речь идет о таких объектах
посессивности, которые предполагаются с позиций традиционного
языкового сознания обязательными или весьма вероятными для
субъекта (в подавляющем большинстве случаев
втором
—
об объектах, данным признаком не обладающих.
—
человека), во
Существенно наличие качественного признака у объекта обладания
—
«У нее красивые волосы». Если речь идет, например,
о стандартной части субъекта, то наличие такого признака является обязательным, иначе высказывание оказывается в информативном отношении пустым, ср.: «У него волосы» и «У него
усы»
—
отсутствие признака возможно, если речь идет о какой-
либо «нестандартной» части тела.
Поскольку представление об отчуждаемости
сти, равно как и о стандартности
—
нестандартности объекта,
—
неотчуждаемо-
формируется в процессе когнитивного развития ребенка и теснейшим образом связано с его предметно-практической деятель-
248
ностью, естественно ожидать, что до определенного момента
выбор неверного (по сравнению с имеющимся в нормативном
языке) средства выражения диктуется специфически детским
представлением о мире, не вполне сформировавшейся когнитивной базой.
Посессивность иреляционность
Существенно установить отношения между категорией посессивности и категорией реляционности (релятивности). Нам кажется справедливой мысль К. Г. Чинчлей [Чинчлей 1990, 1996],
что категория посессивности может быть рассмотрена как частный случай более широкой категории реляционности. В основе
категории реляционности лежит установление отношений между
любыми предметами и явлениями («У платья глубокий вырез»,
«Ножка от стула» и т. п.). Посессивная ситуация предполагает
наличие лишь одного (правда, характеризующегося широкой вариативностью) отношения
—
отношения субъекта-посессора
и объекта посессивности.
В качестве субъекта посессивности выступает, по нашему мнению, всегда одушевленный предмет. Именно это обстоятельство
позволяет разграничить указанные выше категории. Структуры,
включающие неодушевленный субъект, не могут, на наш взгляд,
считаться в строгом смысле посессивными, ибо в противном
случае границы посессивности оказались бы размытыми до
неопределенности, исчезло бы разделение между посессивностью
и реляционностью, в качестве показателей посессивности надо
было бы рассматривать практически все относительные прилагательные и почти любой генитив. Однако связь посессивности
с реляционностью несомненна. Очевидно, можно считать, что
категория посессивности выступает при этом как частный случай
категории реляционности. Нельзя не учитывать связь конструкций
с неодушевленным субъектом (их можно назвать квазипосессивными) с собственно посессивными, что выражается в возможности однотипных трансформаций и пр.
74
74
Сходство посессивных и квазипосессивных структур иногда вводит в за-
блуждение ребенка: креслины ноги (ср.: мамины ноги), скамеечья спинка и т. д.
249
По нашему мнению, в строгом смысле слова не относятся
к посессивным и структуры, предполагающие «групповую», а не
индивидуальную принадлежность («волчья стая» и т. п.)
—
см.
разграничение «личных» и «родовых» притяжательных прилагательных в работах В. М. Павлова [Павлов 1996].
Конструкция «У + родительный падеж»
как способ выражения посессора
Для русского языка возможны два способа выражения того, что
выше мы определили как значение обладания: с помощью глагола «быть», который может быть представлен в настоящем времени и нулем («У Ани книга», «У Ани есть книга»), и с помощью
глагола «иметь» («Аня имеет книгу»). Вторая конструкция, широко распространенная во многих других языках, в русском языке
имеет книжный характер и практически не встречается в том инпуте, который получает ребенок. Естественно, что она практически
не представлена и в речевой продукции русских детей.
Субъект-посессор может получать представление с помощью
существительного, обозначающего лицо, либо местоимения
(«У Саши дом», «У меня дом», «У отца отпуск»). Конструкция,
обозначающая посессора, чаще всего занимает инициальную позицию, являясь так называемым детерминантом. Изменение порядка следования компонентов происходит в случае коммуникативного расчленения фразы и логического выделения посессора
«Ты не знаешь, где книга?»
—
«Книга у Ани» — в последнем
случае посессивное значение совмещается с локативным.
Различные варианты посессивного отношения связаны с определенными характеристиками лексем, используемых в роли актантов: их одушевленностью
шевленности
—
личностью или неличностью, их конкретностью
или отвлеченностью, а в последнем случае
—
неодушевленностью, внутри оду-
—
тем обстоятельством,
являются ли они номинацией событий или качеств, а также от
ряда других факторов. При нулевом представлении бытийной
связки одна и та же конструкция может допускать различные
прочтения, ср., например: «У меня завтра свадьба» в устах невесты или директора ресторана, в котором предполагается банкет,
или «У меня завтра экзамен» в устах студента и экзаменатора.
250
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]