Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Международные отношения (парадигмы, теории, социология). Учебное пособие для вузов
.pdf
Часть 3. Основные темы и концепты МО
151
конструкции Князя» у постмодернистов, но только в отношении расистской матрицы. Расизм может быть рассмотрен не только в своей
биологической, культурной или цивилизационной версии, но и струк-
турно — как имплицитное подразумевание, что в отношениях между
людьми, обществами, Государствами и цивилизациями существует фундаментальное неравенство, которое можно оформлять в разных теориях
и в разных терминах. Такой обобщенный расизм можно назвать структурным. Хобсон выделяет в расизме: научный расизм (откровенно утверждающий превосходство одной расы, этноса, типа общества, культуры над другими) и сублиминальный (подразумевающий такое превосходство, строящий на нем все свои теории, но не заявляющий об этом
открыто). Можно говорить об общей для обеих этих разновидностей расизма матрице, ее-то и следует назвать «структурным расизмом».
Структурный расизм может быть выражен на трех уровнях:
1) на уровне внутренней политики;
2) на уровне внешней политики национальных Государств в их отно-
шении друг к другу;
3) в претензиях на глобальность и универсализм.
Расистское прочтение Князя в социологии международных отношений (а также у представителей критической расовой теории — Р. Дельгадо, Дж. Стефанчич
1
) возможно на всех этих трех уровнях. Хобсон показывает, что противопоставление белой цивилизации и желтого варварства привело в XIX веке к появлению тезиса о «желтой опасности»,
который возродился в XXI веке применительно как к Китаю, так и к исламскому миру. Но, что показательно, следуя за классическими цепочками научного расизма:
белые=цивилизации=порядок=эффективность=вежливость / желтые=
варварство=хаос=неэффективность=хищничество
некоторые авторы перенесли это деление внутрь самих западных обществ, обнаружив «Другого» в самих себе, в низших социальных слоях,
классах. Так появился парадоксальный, на первый взгляд, тезис о «белой
угрозе», которую представляют для цивилизованных, упорядоченных,
эффективных и вежливых элит западных обществ свои же собственные
варварские, хаотичные, неэффективные и хищные представители низших социальных страт — пролетариат, underсlass, маргиналы и т. д. (white
thrash, «белые отбросы»). Таким образом, Левиафан как власть элит над
1
Delgado R., Stefancic J. Critical Race Theory: An Introduction. NY: NYU Press, 2011–2012.
152
Международные отношения (парадигмы, теории, социология)
массами можно истолковать в расовом ключе даже в той ситуации, где
речь идет о биологиче ски однородном (условно «белом») обществе. Очевидно, что биологической подоплеки в этом примере не существует, однако «структурный расизм» налицо.
В международной сфере расизм проявляется в неравенстве суверенитетов. Согласно Хобсону, имплицитное расистское районирование мира
по трем поясам (цивилизация /варварство /дикость или Первый мир /
Второй мир /Третий мир или ядро /полупериферия /периферия или
пост модерн /модерн /премодерн и т. д.) подразумевает неравенство между политическими единицами, относящимися к этим поясам. Страны
Первого мира признают абсолютный суверенитет друг друга, но в отношении суверенитета стран Второго и Третьего мира подразумевают некоторые ограничения. «Варвары и дикари представляют опасность» и
«к ним нельзя подходить с такими же критериями, как к обитателям цивилизованного мира», — гласит «конвенциональная мудрость» западного расизма. Отсюда тематика «градуального суверенитета» или «дефолтного суверенитета». Евроцентристский (западоцентристский) расизм
вносит в понятие «Князя» нюанс: есть клуб Князей (суверены западных
или развитых стран — например, большая Восьмерка) и гетто недо-
Князей, чей суверенитет, формально такой же, как и у членов клуба, следует рассматривать как определенную условность — вплоть до выполнения всех условий, необходимых для вступления в клуб (демократизация,
либерализация, соблюдение прав человека, транспарентность, борьба с
коррупцией и т. д.). Таким образом, расизм в международных отношениях привносит в эту область фактическую иерархизацию Князей и суверенитетов при их юридическом равенстве. Клуб Князей формирует мировую элиту, полюс цивилизации. Остальные отправляются в мировое гетто с негативными отметками в досье.
Следующим уровнем расизма является империализм, открыто утверждающий, что определенные Государства по тем или иным соображениям должны устанавливать свой контроль над другими Государствами.
Аргументы могут быть силовыми, военно-стратегическими, связанными
с безопасностью, экономическими (реализм), но могут быть и «гуманитарными»: предотвращение гуманитарной катастрофы, несоблюдение
прав человека, нарушение экологических норм и т. д. (либерализм). Империализм подразумевает право на интервенцию, т. е. заведомо ограничивает суверенитет определенных Государств, признаваемых либо failedstate (неудавшимися Государствами), либо просто достаточно слабыми
и беззащитными, чтобы их захват не представлял больших издержек и
рисков для гегемона.
Часть 3. Основные темы и концепты МО
153
И наконец, высшим проявлением расизма в международных отношениях является глобализм и неолиберальный транснациональный универсализм. Здесь неравенство социокультурных паттернов и евроцентризм устанавливаются на глобальном уровне в качестве общеобязательного норматива. Повсюду утверждается в качестве общеобязательного
исключительно западный критерий того, каким должно быть общество —
индивидуализм, демократия, идеология прав человека, свободный рынок и т. д. Историче ский опыт одного из регионов мира (западной провинции мира) возводится в универсальный абсолют. Западное признается высшим в глобальном масштабе, а все остальные общества и культуры
подлежат трансформации по западным лекалам. Причем происходит это
в контексте единого планетарного пространства, One World. Таким образом, расистская подоплека евроцентризма достигает своей кульминации
и глобальный мир становится зоно й глобального Запада, где все участи
(незападные общества и Государ ства) окончательно утрачивают суверенитет, локальные элиты либо инте грируются в мировую элиту, либо
сбрасываются в гетто, в мире воцаряется один — единственный «либеральный Князь» в лице Мирового Правитель ства.
Хобсон полагает, что такая расистская структура присуща всем школам
и направлениям МО, и превращает эту дисциплину из научной в чисто
идеологическую (расистскую). В противовес этому он предлагает строить
альтернативную модель — неевроцентричную теорию международных отношений, главным принципом которой был бы радикальный отказ от всех
форм и вариаций структурного расизма. Социология международных отношений мыслится именно как такое альтернативное направление, но в настоящий момент мы стоим только у истоков развития такого подхода. Можно сказать, что инициатива Хобсона полностью соответствует критическим
выводам постмодернистов в МО (Р. Эшли, Д. Джордж), сторонников создания анти гегемонистского блока среди представителей критической теории
в МО (Р. Кокс, С. Гилл), представителей полицивизационного подхода
(Ф. Петито, П. Катценштайн) и разработчикам Теории Многополярного
1
Мира
.
Феминизм: господство мужчин. Феминизм в МО на сегодняшний день представлен в довольно зачаточном виде, и не имеет ясных
унифицированных позиций в отношении ключевых проблем в МО. Более того, постепенно выделяются три направления в феминизме2:
1
См. соответствующий раздел данной книги.
2
Zalewski M. Feminism after postmodernism: theorising through practice. London: Rout-
ledge, 2000.
154
Международные отношения (парадигмы, теории, социология)
1) либеральный, принимающий классические модели МО (чаще всего либерализм) и лишь настаивающий на равных правах для женщин и
мужчин в сфере международных отношений (наука, дипломатия и т. д.);
2) позиционный, близкий к постпозитивизму и критическим теориям
и использующий постмодернистскую критику текста, дискурса и власти
(А. Тикнер, Дж. Эльштейн, М. Залевски, и т. д.);
3) общий, изучающий место женщины в международных организациях
или в институциях, связанных с международными отношениями и внешней политикой (С. Энлое и т. д.).
Либеральный феминизм в отношении Князя и решения почти полностью вписывается в либеральную парадигму в МО и добавляет к ней только гендерную аргументацию в полемике с реализмом, не представляющую
самостоятельного теоретического интереса. Третье направление мэйнстримного феминизма важно с точки зрения систематизации обширного
эмпирического материала, а также положения и роли женщин в области
международных отношений; здесь подчеркивается (недооцененное, как
правило) значение их наличия в определенных организациях — от секретарш ООН, сотрудниц МИДа до проституток на военных базах. С теоретической точки зрения, самостоятельный интерес представляет только второе направление — stand point feminism, предлагающий осуществить деконструкцию классического дискурса в МО с феминистских позиций.
Здесь мы имеем дело с «феминистской деконструкцией Князя».
Феминистки в МО начинают с того, что предлагают гендерный анализ базового словаря этой дисциплины. Довольно быстро выясняется,
что основные термины имеют мужской пол или отражают особенности
мужской (маскулинной) ментальности. Учитывая постмодернистское
отношение к тексту, можно сказать, что базовый текст МО есть мужской
текст. В нем фигурируют Князь (а не Княжна), мужской Левиафан, «человек человеку волк» (а не волчица), нормативным отношением между
Государствами утверждается война (в реализме), суверен также мыслится
как управляющий мужчина и т. д. Если маскулинный код заложен в самой основе языка МО, то неудивительно, что мы получаем гомоцентричную карту реальности, структурирующую реальность соответствующим
образом. Если в основе модели заложена ориентация на войну и соперничество, то рано или поздно это становится фактом.
Стэнд-пойнт феминистски указывают на то обстоятельство, что человечество приблизительно в равной пропорции состоит из мужчин и жен-
1
щин
, но нормативом организации политической реальности в междуна-
1
Code Lorraine. Encyclopedia of Feminist Theories. London; New York: Routledge, 2002.
Часть 3. Основные темы и концепты МО
155
родном (глобальном) масштабе служат только мужчины (то есть только
одна половина, выдающая себя за целое). Это замечание бросает особый
взгляд на само явление воли к доминации (у постмодернистов в МО) и на
феномен гегемонии (в критической теории). Воля к власти и гегемония
суть проекции мужского начала и отражают код маскулинного гендера.
При этом сама возможность иного подхода изначально не рассматривается. Женщина в такой картине есть «недо-мужчина». Таким образом, она
становится первым кандидатом на объект подавления, овеществление,
превращения в товар или собственность и испытывает на себе все последствия «мужского расизма» («гендерный расизм» вполне может быть
включен в «структурный расизм»). Если феминистски либерального толка
стремятся к тому, чтобы их признали равными с мужчинами в контексте
мужской Вселенной, то стэнд-пойнт феминистки, напротив, заявляют о
своем праве на формирование собственного гендерного контекста, т. е.
своей текстологической Вселенной. Эта заявка требует огромной работы с
базовыми стратами языка, потому что сам человеческий язык в значительной степени есть язык мужчин. Поэтому прежде чем говорить о женской
теории в МО, следует детально разработать язык женщин в обобщенном
философском измерении. Но само направление, предлагаемое феминистками в МО, чрезвычайно продуктивно.
Если поставить на место Князя Княжну и переписать Макиавелли с
позиции женского гендера, мы получим совсем иное представление о
господстве, интересах, методах, рациональности эффективности. К сожалению, такого труда как «Principessa», по аналогии с трудом «Principe»
Макиавелли, пока не написано.
Гоббс постулирует в качестве «естественного состояния» человечества «войну всех против всех». Это может быть принято, если под «всеми»
понимать мужчин. Но поставив на их место женщин, вполне вероятно,
что мы получим нечто иное, нежели войну
1
. А следовательно, для половины человечества «естественным состоянием» будет нечто иное. Может
быть, мир, но совсем не обязательно.
Формула «человек человеку волк», будучи рассмотренной в гендерной перспективе, содержит сразу две «расистские» предпосылки: во-первых, речь идет о homo, т. е. дословно, о «мужчине» (homo homini lupus
est). И хотя А. Грамши напоминает, что это только часть более развернутой средневековой поговорки с мизогиническим продолжением (Homo
homini lupus, femina feminae lupior — т. е. «мужчина мужчине волк, а женщина женщине еще более волк»), на самом деле, так видит только патри-
1
Elshtain J. Women and War: Gender Identity and Activism in Times of Conflict. Sterling,
VA: Kumarian Press, 2010.
156
Международные отношения (парадигмы, теории, социология)
архальный мужчина, проецируя свою «волчью» природу на близкий, но
не понятный, и, возможно, поэтому униженный пол. Показательно, что
эта поговорка в развернутом виде содержала еще и иерейскую (само)
иронию (sacerdos sacerdoti lupissimus — «иерей иерею волчище»). На самом деле, все действующие лица этой поговорки и специфика отношений между ними — чисто муж ские. Это не значит, что отношения между
женщиной и женщиной всегда будут мирными и нежными, но они всегда будут другие, а кроме того, совершенно особыми будут отношения и к
мужчинам. Так как мужчины выносят в область публичного только отношения мужчины с мужчиной, а женщину помещают в область приватного, то ее гендерный взгляд изымается из сферы социального и политического. А если бы учесть то, как видит «естественное состояние» женщина, политическая наука узнала бы много нового.
В отношении решения также следует обратить внимание на гендерные коннотации, заложенные в самом языке. На латыни слово «решение», «decisio» этимологически включает в себя значение «разрыва», «разрезания», разрубания». Такая же этимология у немецкого Entscheidung,
т. е. дословно «решительное разрубание», «раскраивание». Русское слово
«решение» изначально означало также нечто подобное: разрыв как противоположность соединению, связыванию. Разделение есть, с психологической точки зрения, типично мужской жест. Для мужской ментальности свой ственно резкое разделение (дифференциация). Тогда как для
женской — растяжение без разрыва, гибкость, упругость или соединение,
интеграция. Решение — это радикально маскулинный жест. И тот, кто занимает вершину иерархии мужского общества, сопрягается с этим жестом ритуально.
Поставив на это место «растяжение без разрыва» или «соединение
противоположностей» (coincidentia oppositorum), мы получаем совершенно иную политическую геометрию: если признать нормативным радикально женский жест, вся сфера Политического изменит свои пропорции. Само значение и структура решения будут изменены до неузнаваемости или вообще отменены. Общество, на вершине которого ничего не
решается… В качестве намека на это можно вспомнить китайский даосский принцип «деяния-недеяния» (wu-wei), следовать которому предписывалось правителям. Азиатские общества в целом демонстрируют более
сбалансированные модели соотношения мужского и женского начал, ян
и инь. Это пример того, что движение в сторону феминистской деконструкции может неожиданно дать вполне позитивные результаты. Созвучные некоторым существующим политическим феноменам — прежде
всего в незападных культурах и архаических обществах (например, мат-
Часть 3. Основные темы и концепты МО
157
риархальные племена, легенды об амазонках и т. д.), но если внимательнее присмотреться, то и на самом Западе (институт женского жречества в
дохристианском мире, сестринства фиад в дионисийстве, коллегия римских Весталок, женские монашеские ордена Средневековья и т. д.)
государство, суверенитет, власть, элиты и массы, анархия международных отношений, национальные интересы, государственная целесообразность — все это продукты мужского сознания, спроецированные в
тексте и организованные вдоль оси воли к власти, — считают феминистки и подготавливают тем самым теоретическую почву для построения
альтернативного видения МО, вполне соотносимого с аналогичными
проектами — контргегемонией, неевроцентристской теорией и Теорией
многополярного мира.
Нормативизм: наш Князь или князь мира (в) сего. Нормативизм
относится к нерадикальным постпозитивистским подходам в МО. Нормативисты исследуют в качестве фактов — «экзистенциальные правила»,
а также институты и практики, основанные на нормативном контенте.
Чтобы продемонстрировать подход к фигуре Князя, Крис Браун выделяет в мировой политике два базовых подхода к пониманию самой
природы международных отношений: космополитизм и коммунитаризм.
Космополитизм доктринально рассматривает в качестве нормативной
модели политики индивидуальное человеческое существо, наделенное
равными правами и обязанностями со всеми остальными человеческими
сущностями, и применяет этот принцип в масштабе всей планеты. Это
рассматривается как основание морали и образец социально-политического устройства, который необходимо внедрить в жизнь. Мы имеем
дело с базовым долженствованием, категорическим императивом морального толка. Противоположная моральная установка — коммунитаризм. Согласно ей, нормативным образцом общества является вполне
конкретное и ограниченное общество — нация, культура, цивилизация
и т. д., которая может оперировать с теми нормами и ценностями, которые исторически в ней сложились. Следовательно, в основе этического
подхода лежат не универсальные (космополитические) критерии, а локальные (национальные, культурные, религиозные и т. д.). По Брауну,
оба подхода являются произвольными моментами социального выбора,
и сами они позднее снабжают себя системой доказательств и аргументов
по логике автореферентного цикла: «это хорошо и так должно быть, потому что это хорошо». Браун полагает, что споры между космополитами
и коммунитаристами не относятся к какой-то единой эмпирической и
позитивной базе, но конституируют предметы своего спора произволь-
158
Международные отношения (парадигмы, теории, социология)
но. И после наделения стартовых представлений этическим измерением,
далее логика аргументации напрашивается сама собой.
Применительно к фигуре Князя мы получаем дополнительное измерение. Власть, если следовать за Брауном, может толковаться в двух этических нормативных контекстах — космополитическом и коммунитаристском. В первом случае мы имеем дело с общей моделью Князя, который в реализме мыслится вершиной национального Государства и
носителем суверенитета, но с той поправкой, что в полном смысле Князем является высшая властная инстанция современного западного общества или общества, полностью перенявшего западные нормы. Поэтому
реалистское понимание Князя, несмотря на то, что оно помещает его во
главу конкретного национального Государства, является универсальным.
Князья, входящие в клуб, определяют содержание того, что должно входить в обязательный набор Князя, допускаемого туда. Критерии могут
различаться: некоторые реалисты предполагают участие в элитном клубе
и недемократических Государствах, но либо лояльных Западу, либо
слишком могущественных, чтобы с ними не считаться. Но в любом случае содержание Князя как базовой политической фигуры остается универсальным.
Для либералов Князь мыслится через свою просветительскую функцию. Здесь он тем более является универсальным, и либерализм в МО
открыто подчеркивает свою космополитическую направленность. Этот
космополитизм является нормативом либерализма и глобализма, т. к.
процесс модернизации и демократизации, по мнению либералов, призван расщепить национального Князя на две половины: часть его полномочий переходит к наднациональному Мировому Правительству («глобальному Князю»), а часть делегируется индивидуумам в контексте единого глобального гражданского общества. Демократический режим в
планетарном масштабе замыкает космополитическую модель: человечество квалифицированно выбирает планетарное правительство в ходе
всеобщих выборов, а в контексте будущей «электронной демократии»
соучаствует в мировом правлении в ходе постоянно проводимых онлайн
референдумов. Так возникает обобщающая фигура мирового сетевого
собирательного Князя как кульминация прогресса.
Таким образом, власть в космополитической системе, описанной
нормативизмом Брауна, обобщает реализм и либерализм и представляет
базовую интерпретационную матрицу МО, возводящую этические принципы в универсальный космополитический норматив.
Совсем иначе проблема Князя представляется в том случае, если мы
поместим ее в коммунитаристский контекст. Здесь мы нагружаем фигуру
Часть 3. Основные темы и концепты МО
159
Князя качественными характеристиками, которые относятся исключительно к данному обществу — его политической системе, его культуре,
его истории, его религиозным представлениям и т. д. Функционально
власть в целом имеет те же характеристики, как и в прежнем случае, но
здесь в дело вступает другая этическая парадигма: Князь мыслится
исключительно как «наш Князь» (Princeps
nostrum). Притяжательное
местоимение «наш» имеет здесь ключевой концептуальный смысл. Это
не просто уточнение локализации чего-то универсального в конкретном
региональном контексте, но наделение власти определенной миссией —
представлением всего коллектива перед лицом истории, воплощенным в
иных силах, и в частности, в «иных — не наших! — Князьях». «Наш Князь»
как концепт отражает иную этическую установку, а, следовательно, формирует основание для особого норматива. Здесь принцип национального суверенитета толкуется радикально иначе, нежели в космополитической этике: обладать суверенитетом — это не просто преследовать национальные интересы перед лицом конкурентов, но и выражать особую
историческую идею, отстаивать «особый путь» (Sonderweg), исполнять
миссию. Поэтому «наш Князь» есть кульминация этики, альтернативной
космополитической и даже национальной. Он есть фигура всегда уникальной общинной идентичности, не имеющей общей меры с другими
идентичностями, а, соответственно, не находящейся с ними ни в каких
соизмеримых отношениях. «Наш Князь» не просто не равен (даже нормативно) с другими Князьями, он с ними несопоставим. И уж тем более
он ни в коем случае и ни при каких обстоятельствах не должен уступать
суверенитет никаким наднациональным инстанциям.
Такова коммунитаристская логика в толковании Князя, и надо заметить, что она может применяться не только к крупным Государствам,
великим державам, но и к цивилизационным зонам (как в Теории многополярного мира) или, напротив, к локальным коллективам. Здесь
решаю щее значение имеет не масштаб, а этическая структура, предопределяющая политический и, в последствии, правовой норматив.
Конструктивизм: создать правителя. Конструктивизм в МО наряду с нормативизмом рассматривается как нерадикальная версия постпозивитизма, и лишь стремится привлечь внимание классических специалистов в этой дисциплине к анализу дискурса, норм, идентичностей
и их трансформаций, а также процессов социализации в международных
отношениях. В отличие от постмодернистов, они отнюдь не отрицают
позитивной реальности и не сводят все к тексту и дискурсу, но в то же
время указывают на то, что процесс теоретизации, с одной стороны, и
160
Международные отношения (парадигмы, теории, социология)
построение формулировок в дипломатической практике, с другой, имеют
большее значение, чем принято допускать в классических позитивистских моделях.
Можно считать конструктивизм смягченной версией постмодернизма, или напротив, постмодернизм — радикальной версией конструктивизма. Все зависит от перспективы. Теоретик этого направления Э. Адлер поясняет, что «конструктивизм есть подход, основанный на убежденности в
том, что формы материального мира, влияющие на человеческие действия
и взаимодействия, и также испытывающие на себе влияние человеческих
действий и взаимодействий, в свою очередь, зависят от динамической
нормативной и эпистемологической интерпретации материального
1
мира»
. Это предполагает, что, имея дело со сферой объекта, существующего вне нас, но, в то же время, поддающегося нашему влиянию, мы
имеем дело не с первичной реальностью, существующей сама по себе (как
думают позитивисты), а с динамически меняющимся конструктом. Это не
отменяет объективной реальности как таковой, но отодвигает ее на задний
план. То, с чем мы имеем дело, это конструкт. Но мы относимся к нему как
к реальности, и тем самым делаем его реальностью. При этом реальность
как нечто само по себе и автономно от нас существующее, с одной стороны, остается за пределом нашей способности осознать ее интеллектуально
(как в гносеологии Канта, основателя конструктивизма) и пребывает в качестве «ноумена», а с другой, она питает своим незримым и несхватываемым присутствием сконструированные нами формы, с которыми мы на
следующим этапе начинаем иметь дело как с объективными. Эта философская установка предопределяет конкретные модели толкования конструктивистами основных принципов и объектов МО.
Князь, Левиафан, суверенитет и решение подвергаются здесь «мягкой деконструкции». Конструктивистам чужд пафос «разоблачения»,
«подозрения», являющийся важным мотивом других радикальных постпозитивистских теорий в МО. В них отсутствует революционность, они
стараются ограничиваться нейтральной констатацией. Но в целом их
тео рии направлены в том же направлении, что и у остальных постпозитивистов: «мир, в котором мы живем, делаем мы сами» (М. Онуф2).
Следовательно, Князь есть сконструированная обществом фигура,
ставшая кочевой инстанцией международных отношений. Точно такими
же конструктами являются «Левиафан», «элита», «суверенитет», «анар-
1
Adler E. Communitarian International Relations: The Epistemic Foundations of Interna-
tional Relations. London and New York: Routledge, 2005.
2
Onuf Nicholas G. World of Our Making. Columbia: University of South California Press,
1989.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]