Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Историческая психология пропедевтические очерки, эссе и суждения. Избранные труды. Том 1
.pdf
духовность человека как специфически человеческий способ психической жизни, как высшее выражение человечности. К таким понятиям относится менталитет – ментальность, которые можно рассматривать как синонимы.
Менталитет – постоянная величина, характеризующая глубинную психологию, фактор сохранения постоянства в движущемся,
изменяющемся мире.
Менталитет свидетельствует о наличии всеобщих констант в любой человеческой общности (народе) и в то же время сохраняет отличительные признаки, свойства, специфику, присущую тому или
народу, исходя из местоположения, природно-климатических особенностей, культурно-национальных традиций, обычаев, нравов и т. д.
Архетип (от греч. arhe
– начало и typos – форма, образец) –
прообраз, идея. Это сгусток информационной энергетики, который
транслируется из поколения в поколение в рамках генетической памяти человечества. Термин «архетип» введен в науку швейцарским
психологом Юнгом в статье «Инстинкт и бессознательное» (1919 г.)
и является базисной категорией его «аналитической психологии».
В соответствии с его концепцией «коллективного бессознательного»
архетипы выступают как «универсальные модели бессознательной
психической активности, спонтанно определяющие человеческое
мышление и поведение».
143
По Юнгу, архетипы в критической ситуации, как бы спящие до
поры – до времени, оживают и оказывают свое воздействие на индивидуальное сознание и поведение. Архетипы нашли отражение
в многочисленных сагах, эпосах, мифах, сказках и т. д. различных
эпох и народов.
Что касается использования архетипов бессознательного в исторической психологии, то архетипы как «комплексы чувственных
представлений о феноменах социокультурной реальности»
144
позволяют прояснить истоки и бытование архетипов, которые на протяжении различных последующих эпох воспроизводятся в сознании и
поведении людей. Так, архетип «они» и «мы», надо полагать, говорит об укорененности таких качеств, как ксенофобия, агрессивность,
зависть, нетерпимость и т. д., которые в зависимости от ситуации
либо замыкаются в себе, либо расцветают пышным цветом. Или архетип «герой и толпа» в значительной степени объясняет появление
харизматических лидеров, которые в силу данных им от природы
личностных качеств, в частности, авторитета, ведут за собой массы
либо людей толпы, внушаемых, конформистов.
Понятиями менталитет, архетипы оперируют и психология,
и история, и культурология, и социология.
61
1.2.7. Источники
«Мысль произнесенная – мысль убиенная», т. к. она становится
достоянием истории. Историческая психология – прежде всего – это
наука о прошлом внутреннего мира Человека Исторического. Узнать
о том, что он чувствовал, мечтал, желал, думал, страдал, любил, завидовал («по-черному» и «по-белому») и т. д. можно только с помощью исторических источников (понимаемых широко), несущих
в себе информацию о психотипах и генотипах людей прошедших
эпох. Диапазон проблем, исторических эпох, этапов, которые попадают в сферу изучения исторической психологии довольно широк:
от человека доисторического
тарного»),
146
от «гомеровского человека»
145
до человека «глобального» («плане-
147
до «человека алгоритми-
ческого» (Е. Ларина).
Конечно, будучи дисциплиной психологической, историческая
психология (отчасти) применяет методы других психологических
дисциплин, использует, короче говоря, помимо их теоретико-методологических подходов, их данные, факты, накопленную эмпирику,
источники. Но, будучи дисциплиной исторической, она же (историческая психология) использует широко, если не преимущественно,
исторические источники, свидетельства давно или недавно прошедших дней. Из двух «материнских» дисциплин – история фундаментально разработала теорию и структуру источников, которые
являются базой для, образно говоря, каркаса возводимого здания
исторической психологии
. «…источник рассматривается как про-
изведение, созданное человеком, как продукт культуры. Акцент делается на понимании психологической и социальной природы исторического источника, которая и обусловливает его пригодность «для
изучения фактов с историческим значением».
148
Безусловно, для каждой эпохи, в которой проживает Человек
Исторический свою жизнь, источники различны. Скажем, для дописьменной поры характерны своя группа источников так называемой устной истории (сага, эпос, былины, летописи, исторические
песни, предания и т. д.).
Устная история – относительно молодое интеллектуальное направление в мировой науке, оно близко по своей профессиональной
направленности к социологии, этнологии, культурной антропологии.
В ряде учебных заведений как в России, так и за рубежом открыты специальные научно-исследовательские учреждения: Центр устной истории факультета истории Европейского университета (Петербург), Центр устной истории Индианского университета (США)
149
и др.
Современной эпохе присущи обилие источников, в том
числе несущих колорит переживаемого времени (кино-фотофоно-документы, интернетовские, компьютерные носители
информации и т. д.
62
Сбору исторической информации, в т. ч. историко-психологической способствуют так называемые вспомогательные исторические
дисциплины (хронология, демография, текстология, дипломатика,
историческая демография, сфрагистика, нумизматика, флористика).
Среди вспомогательных исторических дисциплин, конечно, главенствует источниковедение.
«Если же историческое прошлое есть совокупность его восприятия в сознании действовавших в этом прошлом людей, – пишут
О. М. Медушевская
и М. Ф. Румянцева, – то объект исторического
познания есть то, в чем это сознание и порожденные им действия
объективизировались, то есть исторический источник (продукт
куль-туры, в отличие от продукта природы), определяемый как
реализо-ванный продукт человеческой психики, позволяющий
понять инди-видуальность его творца».
150
По мысли А. С. Лаппо-Данилевского, источник – реализованный
продукт человеческой психики, явление культуры своего времени,
носитель сознания. В результате научной критики, в ходе источниковедческого анализа выявляется, что сам автор источника
зачастую не осознает его роль и место в культурном контексте
своего времени. Последующее развитие методологии
источниковедения, предприня-тое Лаппо-Данилевским,
«подтвердило фундаментальность для гу-манитарных наук его
основной цели – выявления источников, изуче-ния их реальных
свойств, структуры заложенной в них информации, установления
типических и специфических, индивидуальных черт
произведения».
151
Вместе с тем, существует такое понятие, как репрезентативность
источников, т. е. для полноты и доказательности изучаемой проблемы должна существовать совокупная источниковая база. «Репрезентативность, т. е. представительность эмпирических оснований тех
или иных построений и выводов, ‒ указывает А. Г. Кузьмин, ‒ непременное требование научного исследования, известного как логический закон «достаточного основания».
152
Проиллюстрируем положение о репрезентативности источниковой базы исследования по исторической психологии на конкретном
материале. Речь идет об авторской монографии «Формирование криминального менталитета в России: история и современность».
153
1. Прежде всего, это источники личного происхождения. Научное
определение гласит: «Источники личного происхождения – группа
видов источников, функцией которых является установление межличностных коммуникаций в эволюционном и коэкзистенциаль-
63
ном целом и автокоммуникации. Они наиболее последовательно
воплощают процесс самосознания личности и становление межличностных отношений. К источникам личного происхождения
относятся дневники, частная переписка (эпистолярные источники,
мемуары-автобиографии, «мемуары – «современные истории», эссеистика, исповеди».
154
Мемуаристика. В данной монографии использованы мемуары-автобиографии современного писателя, волей судьбы оказавшемся
в «местах не столь отдаленных» по оговору Б. Ю. Земцова «Жизнь
строгого режима. Интеллигент на зоне» (М.: Вече, 2013); «Герасим
из пятого барака»//Неволя. 2014; Сладкая водка свободы. Арестантские были (М.: Вече, 2015) и др. Психология тюрьмы, традиции и
были тюремных нравов описаны в мемуарах – «современных историков» В. Абрамкина «Как выжить в советской тюрьме» (Красноярск: Агентство «Восток», 1992); М. Арбатовой «Как женщины живут в тюрьме? Подробности сложной жизни (М., 2016); В. Лозовского
«Как выжить и провести время с пользой в тюрьме» (М., 2016) и др.
Мемуары практических работников уголовного сыска дореволюционной России представлены работами И. Д. Путилина и А. Ф. Кошко, судебного деятеля А. Ф. Кони. Из мемуаров бывших заключенных, используемых в монографии, следует назвать труды Варлама
Шаламова («Колымские рассказы»), Федора Крестового («В тюрьме и на воле»), а также Александра Солженицина («Архипелаг ГУЛАГ»). Что касается мемуарной литературы, то она, безусловно,
раскрывает колорит переживаемых авторами эпох и жизненных обстоятельств. Но к ней надо относиться критически, постоянно сопостовлять с имеющимися историческими документами, прошедшими
экспертизу на достоверность. Так, по утверждению А. И. Солженицина, в ГУЛАГе сидело 50 миллионов человек. Выходит: половина
населения Советского Союза состояла из заключенных, а другая половина их охраняла. Возникает вопрос: «А кто же трудился, создавал
материальные и духовные ценности в стране в 30–40-е годы?»
1. Материалы психологических и социологических исследований, проведенных в Институте психологии РАН (В. А. Соснин,
Т. В. Нестик и др.), в Академии права и управления ФСИН
(А. Я. Гришко, Д. В. Сочивко и др.), а также в других академических и вузовских центрах.
2. Исследования криминальных психологов (итальянского тюремного врача И. Ломброзо), отечественных ученых, специалистов
по тюрьмоведению, профессора Московского университета
С. В. Познышева, известного судебного психиатра П. И. Ковалевского, антрополога П. Н. Тарновской, автора фундаментального
64
(пятитомного) труда о тюрьме царской России М. Н. Гернета.
К освещению советского и современного периодов привлечены
труды Ю. М. Антоняна, Д. В. Сочивко, Б. В. Зейгарник, В. В. Гульдина, В. Е. Эминова и др.
3. Материалы прессы. Они представлены специальными еженедельниками, посвященным как историческим, так и современным проблемам пенитенциарной системы России («Криминал»,
«Мир криминала», «Вне закона», «Криминальное чтиво», а также общественно-политические издания («Аргументы недели»,
«Московский комсомолец», «Литературная газета», «Завтра»,
«Независимая газета», «Наша версия»).
4. Статистические материалы. Они позволяют проследить динамику психологических и духовных процессов различных эпох.
5. Законодательные и нормативные материалы (Законы Древней
Руси, Уложения Московского государства, документы уголовной
направленности императорской России, Советского Союза, Российской Федерации и др.).
6. Публицистика и художественные произведения. Привлечены документальные очерки журналистов и художественные произведения писателей, в творчестве которых получили яркое реалистическое освещение особенности тюремной субкультуры, уголовных
традиций, психологии и психопатологии преступного мира. Среди
них – как дореволюционные (В. В. Крестовский, А. Н. Островский,
В. М. Дорошевич, Ф. М. Достоевский, Л. Н. Толстой, В. Г. Короленко, А. П. Чехов и др.), так и советские (А. И. Куприн, В. А. Гиляровский, М. Горький и др.) писатели. Из современных писателей
можно назвать произведения Д. А. Корецкого, Д. А. Донцовой,
Н. С. Модестова, Ф. И. Раззакова, Б. Ю. Земцова и др.
Чем ценен этот источник? Во-первых, писатели, судебные хроникеры и репортеры использовали так называемое включенное наблюдение. Ряд из них обладали сильной интуицией (наитием), провидческим даром, способны проникать в инфернальный мир арестантов,
убийц, бродяг, позволяли взглянуть на преступника как на противоречивую личность, «падшего ангела», сохранившего человеческие
черты в экстремальных условиях. Располагая порой минимумом
фактов и свидетельств, они могли выявить внутренние потаенные
мотивы криминальных действий, в отличие от судебных чиновников, которые, погрязнув в обычной рутине, не могли (а порой и не
хотели) докопаться до истины, до глубинных причин совершенных
преступлении. Во-вторых, писатели и публицисты, как правило, не
понаслышке знали о криминальной субкультуре; некоторые из них
сами оказывались в «мертвом доме» – на каторге, тюрьме, в ссылке
65
(Ф. М. Достоевский, В. Г. Короленко) или являлись присяжными заседателями в судебных процессах (А. Н. Островский и Л. Н. Толстой).
Исследователи патопсихологии указывали, что «болезненные
расстройства психики (авторов, пишущих на криминальные темы –
А. К.) неразрывно вплетаются в творчество, внося своеобразие в созерцание и форму выражения произведения».
И, наконец, восьмая группа источников – это электронный ресурс, который содержит как оцифрованные документы, так и литературу по криминальной проблематике.
1.2.8. Взгляд психолога. Историографические заметки
Следует сказать, что психологи, философы (до XIX в. психология рассматривалась в лоне философии) обращали внимание на то
обстоятельство, что психология тяготела к истории как сфере научных знаний, история и культура как часть исторического наследия
прошлого были пронизаны психологическим началом, что указанные дисциплины составляли основу наук о человеке. Теоретико-методологические, философско-социологические размышления
по поводу роли человеческого фактора в истории как индивидуума,
так и социума в целом создавали базу для поиска смысла в истории,
в конструировании отрасли знания, в которой бы органически присутствовали психология и история. Можно упомянуть труды мыслителей, которые стояли на различных позициях. Это, например,
Ч. Дарвин, М. Хайдеггер, П. А. Сорокин, М. Вебер, В. Дильтей, Ортега-и-Гассет, М. Блок, Б. Г. Ананьев, Л. С. Выготский, Б. Д. Поршнев, М. Коул и др.
В отличие от историков, психологи первыми начали подготовку
трудов, специально посвященных исторической психологии, осуществлять междисциплинарный подход, который по образному выражению «Журнала интердисциплинарной истории», означал «перекрестное опыление», т. е. отражал взаимовлияние и взаимодействие
различных сфер научного знания.
Среди работ, отличавшихся междисциплинарным синтезом, следует назвать монографию Б. Ю. Бобровой.
155
Автор сформулировала ряд научных принципов исторической
психологии:
1. Принцип психологической интерпретации. Социальные явления, исторические события, массовые социальные явления рассматриваются как проявление психической деятельности участников, их поведенческой активности.
2. Принцип исторического масштаба. Конкретизирует идею исторического измерения психологических явлений. Выявляется
66
общий для членов группы жизненный опыт, производится историческая реконструкция моделей социального поведения и мировоззрения, свойственных представителям данной социальной
группы.
3. Принцип человеческого измерения. Конкретизирует идею гуманитарного измерения исторического процесса. Социальные,
политические, экологические, культурные события оцениваются
с точки зрения их психологического эффекта.
4. Принцип исторического эффекта. Действия личности и социальных групп оцениваются с точки зрения историко-психологических последствий, т. е. того влияния, которое они оказывают на
характер и направленность исторического процесса, на условия
жизнедеятельности и психику современников и последующих
поколений.
156
5. Теоретической основой исторической психологии является историко-психологическая концепция личности-индивидуальности,
раскрывающая историко-психологические аспекты социализации и индивидуализации личности, а также – механизмы формирования личности как субъекта исторической деятельности.
Эта концепция разработана на базе теоретических достижений
отечественной психологии: концепции целостного системного
подхода к человеку, сформулированной Б. Г. Ананьевым (включающей системно-структурный подход к изучению личности, теорию индивидуальности, принципы историко-психологического
исследования личности как объекта и субъекта исторического
процесса); концепции отношений, разработанной А. Ф. Лазурским, В. Н. Мясищевым, Б. Г. Ананьевым; культурно-исторической теории Л. С. Выготского, исторической концепции развития
личности В. Н. Мясищева.
6. Историческое своеобразие личности связано со структурными
особенностями личности, которые определяют меру и своеобразие целостности личности в конкретных исторических условиях.
Структурные изменения в личности отражают социальные изменения и подчиняются законам целостности и гармонии.
7. Атрибутивная для психики необходимость в экстериоризации,
преобразующаяся в потребность личности в самореализации,
а также – в саморазвитии и сохранении собственной целостности, является глубинной причиной исторических изменений
в человеке и обществе.
8. Формирование и функционирование индивидуальности является важнейшей причиной исторических изменений. Обеспечение целостности человеческой личности на протяжении всей
67
ее жизни в изменяющихся исторических условиях является основным назначением индивидуальности как психологической
функции. По существу, не только психологическая, но и историческая функция индивидуальности определяет ее системные
свойства. Неотъемлемой составляющей процесса достижения
личностной целостности является историческое самоопределение личности (как один из механизмов индивидуализации): во
внутреннем плане оно происходит как обретение исторической
идентичности личности – чувства принадлежности к определенному поколению, осознание себя в качестве объекта (восприятие
исторической ситуации как обстоятельств собственной жизни)
и субъекта (восприятие себя как агента исторического изменения, готовность к изменению исторической ситуации как обстоятельств своей жизни и всего поколения) исторического процесса; во внешнем плане – как историческая деятельность.
9. Достижение личностной целостности является условием исто-
рического влияние личности. Историческое влияние целостной личности обусловлено природой индивидуальности и осуществляется через историческую деятельность. Эффективность
исторической деятельности индивидуальности обусловлена содержательными и энергетическими характеристиками продуктивности индивидуальности. Историческая продуктивность является элементом ее исторической деятельности.
Работа Д. С. Самохвалова, преподавателя Белорусского государственного университета, «Историческая психология. Основы
историко-психологических исследований» выполнена совершенно
в другой тональности как пособие для студентов, дано без ссылок на
литературу и источники. Но имеет, безусловно, обобщающий труд
усилий историков и преимущественно психологов по рассматриваемой проблеме.
157
Чем ценна данная работа? Тем, что в ней дан историографический очерк зарождения и развития исторической психологии как
отрасли научного знания, проанализирован процесс формирования
и становления историко-психологической мысли, рассматриваются теории, объясняющие психологию поведения людей в истории,
даются характеристики психологии исторических эпох (первобытного общества, становления цивилизации, средневековья, нового и
новейшего времени).
Интерес представляют подразделы «Историческая психология без
психологов» и «Историческая психология без историков», «Лидер и
группа», «Социальные послания как исторический источник».
Большое внимание автор уделяет развитию психоистории на
68
Западе; анализирует концепции, предложенные в пособии, через
призму школы американского психоисторика Л. де Моса.
Совершенно справедливо Д. С. Самохвалов критикует позицию
ряда ученых, которые расширительно толкуют предмет исторической
психологии, включая в ее содержание историческую антропологию
и историческую культурологию, историческую социологию и др.
Неоспоримый вклад в разработку исторической психологии
внесли труды В. А. Шкуратова. Он представил взгляд на эту проблему
преимущественно со стороны психолога, скорее, философа (когдато он собирался защищать докторскую диссертацию по психологии,
а получилось – по философии – А. К.) с широким привлечением
материалов (методологически и эмпирических) по смежным отраслям
человековедения (палеонтологии, исторического и философской
антропологии, исторической культурологи, социологии и т. д.).
Историческая психология как наука по проблематике, охвату
историко-психологических явлений настолько обширна и глубока,
чтобы их объять потребовались бы многочисленные научно-исследовательские учреждения и временная перспектива. То, что предпринял В. А. Шкуратов в исследовании-пособии
был карт-бланш, никто его не регламентировал, стеснял его свободу,
кроме предписаний, которые предназначаются научному исследованию с точки зрения канонов формальной логики (непротиворечивость, третьего не дано и т. д.).
Поэтому получилось смешение жанров (исследование – учебное
пособие), что высветило оригинальность подхода при написании
труда.
В нем были затронуты многочисленные сюжеты: истори-
ческая психология как наука; взаимодействие психологии и истории в ретроперспективе; методологические подходы Й. Хейзинги
и М. М. Бахтина, М. Фуко и М. Вебера и т. д.; психоисторизм и психоанализ; историческая психология и культурно-историческая психологи; психологии различных обществ (первобытного, античного,
средневекового, нового и новейших обществ и периодов; менталитет народов в историческом разрезе; язык и речь; психологическая
история образов; память и мышление в различные исторические
эпохи и т. д.)
В связи с тем, что конечная цель работы Шкуратова – создать пособие для вузов, автор предупреждает, чтобы студенты не завязли
в «местах дискуссионных и повышенной сложности» они их пропускали, для облегчения они (эти места) выделены петитом.
Пособие получилось философичное, дискуссионно-субъективное, на нем лежит печать высокой эрудиции автора, что весьма похвально. Подтвердилось положение о том, что в лоне пси-
, впечатляет. У него
158
69
хологии веками вызревала двуединая дисциплина – историческая
психология.
Шкуратов сформулировал предмет синтетической науки в широком и в специальном (узком) понимании. В широком звучании историческую психологию можно определить как изучение психологического склада отдельных исторических эпох, а также изменений
психики и личности человека в специальном культурном макро-времени, именуемом историей».
«Историческая психология в специальном (узком) понимании
возникает из стремления подвести под эти наблюдения единый метод (какой? – А. К.), отделить научные выводы от художественного
вымысла и дилетантства».
159
А вот дальше можно поспорить с утверждением автора о том, что
(а это имеет прямое отношение к исторической психологии!) психолог изучает живого современного человека в лаборатории, клинике,
на производстве, в быту; чтение документов имеет для него вспомогательное значение. Зачем принижать роль историков, ведь они
изучают современного человека в связи и контексте времен? Он привлекает методы и данные других общественных наук (социологии,
политологии, исторической культурологи и т. д.). Кроме того надо
помнить, что основные источники для исторического психолога –
документы прошлых эпох.
160
Еще хочется попенять автору за попытку ввести в научный оборот понятия «наррадигма», «бельсайнтистика». Тем самым нарушается закон «Бритва Оккамы» ‒ не порождать новых сущностей.
161
Автор самокритично в «Послесловии. Чего нет в этой книге?»
говорит о самом большом пробеле своего труда – отсутствии главы
«Историческая психология России» и раздела об «истории ментальностей на отечественном материале».
162
В 2015 г. появилось третье издание «Исторической психологии»
(первое было опубликовано в 1994 г. на деньги фонда Сороса, как,
впрочем, издание второе).
163
За годы, прошедшие после 1997 г., наметились существенные сдвиги в общественно-политической и научной жизни страны, в частности увеличилось количество научных
изданий, проведены конференции по историко-психологической
проблематике, появились профессиональные научно-общественные
ассоциации. Поэтому автор переосмыслил ряд теоретико-методологических проблем и дописал новые сюжеты, разделы, связанные
с критической психологией, которую он рассматривает «как продолжение альтернативной линии психологии». Особое внимание уделено темпоралистике – своду представлений и учений о времени,
расширены разделы по исторической герменевтике М. М. Бахтина,
70
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]