Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Английский исповедально-философский роман 1980–2000. Монография
.pdf
Глава 3
291
ровании в интервью «литература – это фикция», Макьюэн требует от
настоящего писателя забыть о привычных литературных настройках,
но не с целью постмодернистского взлома условностей, а с требованием парадоксальной возможности проникновения читателя в травматический жизненный опыт пусть и фиктивного «другого».
Пользуется ли Макьюэн средствами из арсенала интеллектуаль-
ной прозы? Да, пожалуй. Образованность, где-то даже подростковая
страсть к знаниям из сфер нелитературных, дает пространство для
«вчитывания» интертекстуальных связей самого разного толка. Конечно же, ссылки на Мэтью Арнольда и его «Берег Дувра» сразу в
двух романах («Суббота», «На берегу») закрепляют мотив любви перед лицом неумолимой вечности. Выбор фамилии для семейства из
романа «Искупление» также продуман: Томас Таллис ( omas Tallis) – английский композитор, мастер контрапункта – это же (о чудо!)
принцип построения романа. Макьюэн не лишает читателя с бихевиористской закалкой постмодернизмом удовольствий такого рода.
Но, читая Макьюэна, мы понимаем, что перед нами Оден в прозе: на
кону не сенсационный сюжет, не поэтическое мастерство, не интеллектуальный блеск, а переименование главных слов в словаре.
3.3. ДЖУЛИАН БАРНС
«Слова легко приходили к Флоберу, но вместе с ними не-
изменно приходило ощущение неадекватности Слова».
Дж. Барнс. «Попугай Флобера»
Слова не сразу пришли к Джулиану Барнсу (1946) – свой первый
роман «Метроленд» («Metroland», 1980) он писал медленно, будто
желая переступить и первый рубеж зрелости – тридцатилетие. С тех
1
Барнс Дж. Попугай Флобера / Пер. с англ. Т. Шинкарь. – М., 2002. – С. 19.
1
292
Экзистенциальные аспекты исповедального слова...
пор слова не оставляют писателя надолго: на сегодняшний день он
1
автор четырнадцати романов
, книги мемуаров, нескольких сборни-
ков эссе и рассказов.
В упомянутом нами дебютном романе Барнса есть образ чемодана: герой сетует на то, что пока на чемодане нет ни одной наклейки, и все же он уверен, что наклейки «обязательно будут <…>
2
настоящие»
. На литературной репутации Барнса красуется несколько эффектных наклеек – «остроумный», «ироничный», «хамелеон британской литературы». Нет сомнений, Барнс внес весомый
вклад в то, что принято понимать под постмодернистским каноном
и прилагаемым к нему «ощущением неадекватности Слова».
Подобно тому, как в одном из романов писателя на острове создается тематический парк – симулякр воображаемой Англии –
сами романы Барнса становятся «парками», но не национальных,
а постмодернистских интеллектуальных фетишей. Даже дотошные поиски героем «Попугая Флобера» («Flaubert’s Parrot», 1984)
джема из красной смородины, с цветом которого Флобер сравнил
солнце на закате, – возможно, остроумный экивок в сторону нового историзма. Чучело попугая предстает моделью дерридеанского
Логоса, список личных пристрастий Брэтуэйта заимствован из
книги «Ролан Барт о Ролане Барте», а беспорядочность главок знаменитой «Истории мира в 10 ½ главах» предстает то бриколажем
(К. Леви-Строс), то «маленькими нарративами» (Ж.-Ф. Лиотар)
или идеологическими импликациями (Х. Уайт) на любой интеллектуальный вкус.
Но транзитный пассажир эпохи postmodernity, прячась за чужими словами, все же говорит своему читателю: «Не смотри на меня,
это обман. Если хочешь узнать меня, подожди, пока мы въедем в тун-
3
нель, и тогда посмотри на мое лицо, отраженное в стекле»
. Главный
сюжет большого почитателя Флобера – познать надежду и отчаяние
4
«простого сердца»
– определяет особую позицию писателя.
1
Четыре из них вышли под псевдонимом Дэн Кавана.
2
Барнс Дж. Метроленд. – М., 2001. – С. 119.
3
Барнс Дж. Попугай Флобера. – С. 126.
4
Название повести Флобера «Un Coeur Simple» (1877), традиционно переводимое
на русский язык «Простая душа».
Глава 3
293
Как-то небезызвестный Ф. Кермоуд в благосклонной рецензии на
один из романов Барнса пробросил, что Барнс – автор, «одержимый
1
одержимостями»
. Реплика-вердикт прижилась, озадаченный писатель уже привык к необходимости изящно парировать вопросы интервьюеров по этому поводу, и каждый новый роман поддерживает
его кредо (кстати, позаимствованное у Флобера) – никогда не повторяться. И все-таки одержимость по-прежнему прожигает плотную
обертку из хитроумных парадоксов и интертекстуальных отсылок,
боль кричит громче, чем витийствует мысль, трагедия разрушает
иронию. Человек в постмодернисте и стоик в остроумце, однажды
распознанные читателем, превращают Барнса из набитого интертекстами пестрого чучелка деконструкции в философа с простым сердцем и всегда «незавершенным» маршрутом пути.
Ложь импликаций
«А я лежу во тьме с просроченным паспортом, подталкивая свою скрипящую багажную тележку не к тому
транспортеру».
Дж. Барнс. «История мира в 10 ½ главах»
Джулиан Барнс профессионально изучал языки и право и в течение трех лет был членом коллектива по созданию «Oxford English
Dictionary». Его ум «устроен толково»: в одном из романов дается
четырнадцать аргументов против веры в Бога, в другом – пятьдесят
примет английскости, в третьем – блестящая логическая апология
любви. Но все это, и даже иллюзия словарного порядка в романе
«Попугай Флобера», не должно вводить в заблуждение. Сын учителей французской словесности, постмодернист Барнс пишет изящные
и остроумные эссе с импликациями, но верит в ценности. Очевидно, что осведомленный Барнс не может быть поставлен в один ряд с
Д. Лоджем, М. Брэдбери и П. Акройдом, авторами романов, в гораз-
1
Kermode F. Obsessed With Obsession // New York Review of Books. – 32 (April 25,
1985). – P. 15–16.
2
Барнс Дж. История мира в 10 ½ главах. – С. 283.
2
294
Экзистенциальные аспекты исповедального слова...
до большей степени ориентированных на постструктуралистское
прочтение. Да, Барнс прекрасно иллюстрирует теории романа как
жанра, подвергающего себя деконструкции (Скоулз и Келлог, Хат-
чеон, Макхейл). «Попугай Флобера», к примеру, состоит из хроноло-
гии, биографии, автобиографии, бестиария, философского диалога,
критического эссе, манифеста, путеводителя, аппендикса, словаря,
«правдивой истории» и даже письменного ответа на экзамене. Более
того, перепрыгивая через Джойса и романтиков, сам Барнс узако-
нивает право романа на формальную эксцентричность, апеллируя к
1
континентальным Рабле и Дидро
.
И все же интеллектуальная эксцентричность Барнса никогда не
ограничивается разрушением «докс». Дискретность формы никогда
не разрушает преемственность мысли и духа и опровергает постмодернистскую интертекстуальную вольницу. Барнс не устает славить
стремление художника вопрошать и познавать не конструкты, а
ценности, которые, без сомнения, могут быть названы гуманистическими.
В том же 1989 году, в котором Фукуяма провозгласил конец истории, Барнс написал, пожалуй, самый известный свой роман «История мира в 10 ½ главах». Состоящий из написанных в разной манере художественных эссе на самые невообразимые темы, роман
представляет собой интеллектуальное ристалище: мораль борется
с прогрессом, мениппова сатира – с хроникой, Джулиан Барнс – со
«смертью автора». Хотелось бы настоять на том, что мысль Барнса
гораздо ближе «Понятию истории» В. Беньямина, работе написанной в 1940-м, чем «Состоянию постмодерна» Ж.-Ф. Лиотара, вышедшей в 1979-м. Акцент на опасной антигуманной сути теории про-
гресса составляет этико-философский пафос Беньямина и Барнса.
Роман Барнса ироничен. Он начинается потопом и «счастливым»
спасением в Ноевом ковчеге, а завершается историей о желании
смерти в Раю. История, как ее показывает писатель, – это история человека надеющегося, слабого, вынужденного признавать, что «побе-
2
дитель имеет право не только грабить, но и изрекать истину»
. Барнс
показывает опасность идей исторического прогресса, ибо прогресс
1
Lawson M. A Short History of Julian Barnes // Independent Magazine. – 13 July. 1991. –
Р. 34–36. Р. 36.
2
Барнс Дж. История мира в 10 ½ главах. – С. 313.
Глава 3
295
оправдывает любую жестокость. В кого же вживается поклонник
этой идеи? «Ответ неизбежно гласит: в победителя. А все господствующие в данный момент — наследники всех, кто когда-либо победил
<…> Любой побеждавший до сего дня — среди марширующих в триумфальном шествии, в котором господствующие сегодня попирают
лежащих сегодня на земле. Согласно давнему и ненарушаемому обычаю добычу тоже несут в триумфальном шествии. Добычу именуют
1
культурными ценностями»
– об этом взволнованно пишет Беньямин
в 1940-м. Уже гремят нацистские парады, и опыт отделения «чистых»
от «нечистых» вовсю развернут в концентрационных лагерях.
Мотив «чистых и нечистых» пронизывает все эссе романа Барнса. Вот и Франклин Хьюз, историк-интеллектуал, оказавшись в числе заложников на захваченном террористами корабле, оправдывает
«необходимость» прибегнуть к насилию, уроку, преподанному «ара-
2
бам евреями точно так же, как прежде – евреям нацистами»
и, в
конечном счете, оправдывает казнь заложников. Вот и Ной именем
Бога имеет право отделять «чистых от нечистых».
В финальной части романа – главе «Сон» – возникает эдакая фабуляция – пространство рая, где нет истории и нет морали. Но неожиданно оказывается, что в таком раю «живехонький» разгуливает Гитлер. И когда холодный интеллектуал Барнс не стыдясь превращается в
сентиментального гуманиста, он провозглашает главное и очень простое: не спасительные фабуляции и не критика прогресса как такового, а вера в любовь к близким и человеческое сочувствие – вот что
сохраняло и продолжает хранить человеческий род в истории.
Узурпация политикой и рынком актуального настоящего – тема
стилистически совершенных и злых репортажей Барнса, репортера
« e New Yorker». Профессионализм детектива, внимание эстета,
скепсис философа, дотошность лингвиста и правоведа сообщают
«Письмам из Лондона» («Letters from London», 1995) хорошо узнаваемое и несколько эксцентричное интеллектуальное обаяние автора.
Кто бы еще вообразил Маргарет Тэтчер на парламентских слушаниях в роли Короля Убю из абсурдистской пьесы Жарри? Назвал манеру игры Каспарова «гестаповскими стратегиями»? А скрывающего-
1
Беньямин В. О понятии истории // Новое литературное обозрение. – 2000. – № 46. –
С. 81–90. Р. 85.
2
Барнс Дж. История мира в 10 ½ главах. – С. 76.
296
Экзистенциальные аспекты исповедального слова...
ся от фатвы Салмана Рушди иронично и сочувственно именовал бы
«инфекционным больным» для местных авиалиний и британских
политиков?
Но и здесь излюбленные темы Барнса берут верх над остроумием
и сырой эмпирикой исторического момента. Вот, к примеру, он называет поведение одного из членов парламента «безрассудным» только из-за того, что, критикуя Тэтчер, тот позволил себе цитировать
Черчилля. Вызов, брошенный Тэтчер, которая «монополизировала
1
право цитировать Черчилля»
, естественно, связан с разрушением
мифа, созданного Железной леди о самой себе как о спасительнице
нации. Конструирование исторического/биографического нарратива тут как тут; и на увесистый волюм с биографией премьера ироничный автор «Истории мира в 10 ½ главах» откликается с гневом,
так же как на очередную байку: «Иной раз приходится щипать себя
за руку и напоминать себе, что хоть книга и толстая, это еще не обязательно делает ее историей. Что и говорить, даже пламенные апо-
2
столы тэтчеризма пишут разные евангелия»
.
А вот и реакция на проект Евротоннеля. Да, Барнс создает реалистическую картинку, понимает он и экономическую выгоду,
и удобство, сулимые прогрессом, но волнует его другое – утрата
современником «чувства переезда – психологического переключе-
3
ния передачи»
. Евротоннель обещает духовную анестезию «аскетического опыта»: «<…> судя по первым отчетам, там даже и уши-то
не закладывает – то есть нет никаких напоминаний о том, где вы
4
находитесь»
. Евротоннель трактуется как современный симптом
всеобщей депсихологизации, добровольного избавления от опыта жизни как опыта переживания. А в райском «Сне» из «Истории
мира в 10 ½ главах» человек лишается всякой надежды на смысл:
«Всегда получать то, что хочешь, или никогда не получать того, чего
5
хочешь, – в конце концов, разница не так уж и велика»
.
«Сизифов труд» современника Барнса – бесконечные симуляции
жизни, интеллектуальные в том числе. Нет сомнений, Барнс часто
1
Барнс Дж. Письма из Лондона / Пер. с англ. Л. Данилкина. – М., 2008. – С. 81.
2
Там же. – С. 333–334.
3
Там же. – С. 179.
4
Там же. – С. 422.
5
Барнс Дж. История мира в 10 ½ главах. – С. 397.
Глава 3
297
бравирует своей интеллектуальностью, но вот вопрос, который ставит писатель, чужд самолюбования: «А не живет ли он (мозг) самостоятельной жизнью, полегоньку разрастаясь без вашего ведома?»
1
Сомнение и авторефлексия пронизывают романы Барнса, вновь и
вновь возвращая его к теме невозможной завершенности «Я». Это
бегство от завершенности связывает исповедально-философское и
постструктуралистское прочтение Барнса.
Так, смехотворность поисков героем «Попугая Флобера» Брэту-
эйтом свидетельств, в той или иной мере относящихся к вопросу
о появлении на столе Флобера попугая («Довелось ли Флоберу еще
2
когда-нибудь в годы с 1853-го по 1876-й видеть живого попугая?»
),
вовсе не покажется таковой поклонникам новоисторических штудий невымышленного Стивена Гринблатта.
Монтаж разнородных фактов о жизни Флобера, самим
обнаружением-проговариванием эстетизированных Брэтуэйтом,
так и остается монтажной сборкой, лишенной центра и целостности. Монтаж делает самого Брэтуэйта «попугаем Флобера» – будто
несущим всякий вздор вперемешку с откровениями.
Принципиально по-другому выглядит ситуация с точки зрения
3
игры жанровыми условностями классического романа
. Поиски
фиктивным персонажем единственного реального чучела попугая,
некогда стоявшего на бюро реального Флобера, с привлечением
мнений реально существующих исследователей творчества автора
(Энид Старки, Кристофер Рикс), с выездом в фактические топосы
Руана, Трувиля, Круассета, формируют заповедную область надежд
большого реалистического романа – миметическую реальность.
При этом очевидно, что знаменитый «метод человеческих документов» обнажает свою подчас маргинальную, подчас «ненадежную»
природу. Луиза Коле была, но можно ли доверять ее исповеди? Гонкуры были, но стоит ли полагаться на мнение «завистливых и не-
4
надежных братьев»
? Бедственное положение Брэтуэйта как авторареалиста может быть выражено словами Х. Уайта: убеждение, что
«реальность не только может быть воспринята, но и представлена
1
Там же. – С. 311.
2
Барнс Дж. Попугай Флобера. – С. 19.
3
См. об этом: Lee A. Realism and Power: Postmodern British Fiction. – NY, 1990. – P. 3.
4
Барнс Дж. Попугай Флобера. – С. 206.
.
298
Экзистенциальные аспекты исповедального слова...
как связная структура»1 – большой предрассудок эмпириков. Брэтуэйт находит не менее сорока «настоящих» попугаев Флобера, так же
как любой писатель находит свою «реальность». Иллюзией становится предположение, что есть один подлинный попугай Флобера и
есть одна подлинная реальность.
При этом ни одна из этих интерпретирующих конструкций будто не лишается права на итоговость, не подвергается сомнению или
развенчанию. И тогда будто удобно вписать их в интеллектуально
ловкую синтетическую теорию, к примеру, в «Конфликт интерпретаций» П. Рикера. Как мы помним, философ снимает конфликт расселением «жильцов» со своей правдой на разные этажи герменевти-
2
ческого здания – «мимесис-I», «мимесис-II», «мимесис-III»
.
Удобно примирить их еще более радикальным способом, подсказанным самим Барнсом: «<…> попугай, искусно выражаясь, при
этом не делает никаких умственных усилий и поэтому он скорее воплощение чистого Слова. Будь вы членом Французской академии, вы
3
бы непременно сказали, что он является символом Логоса»
. Имел
ли Барнс в виду Клода Леви-Строса, одного из немногих структуралистов – члена Французской академии? Или вопреки возможным
4
издержкам русского перевода
мы должны разглядеть в попугае символ «смерти автора» в тексте – тем более что именно эта идея Р. Барта противостоит главному объекту критики в романе – биографизму
лансоновского типа? Дальше больше: не становится ли попугай иллюстрацией фоно-логоцентризма, чистым «голосом» (Деррида)?
Но разве не важно, что «голос» человека, узнаваемый в крике попугая, лишается всяких опор для самоотождествления и гарантий
самодостаточности; этим «голосом» говорит с нами близкий человек, которого уже нет рядом?
Ситуация «исповеди с оглядкой», в общем, традиционна для Барнса. Но именно Барнс максимально проблематизирует саму тему невозможной правды о себе, делает ее предметом весьма остроумной,
1
White H. e Fictions of Factual Representation // Fletcher A. (Ed.). e Literature of
Fact ed. – NY, 1976. – P. 22–44. Р. 22.
2
Рикер П. Время и рассказ. Т. 1. Интрига и исторический рассказ. – М.; СПб., 1998.
3
Барнс Дж. Попугай Флобера. – С. 18.
4
«a French academic» – в контексте, предложенном Барнсом, который декларирует свое
предпочтение эмпирике материального мира, скорее французский интеллектуал-
теоретик, не обязательно являющийся членом Французской Академии.
Глава 3
299
а подчас и парадоксальной рефлексии. Непрямое говорение, «исповедальное сознание с лазейкой» – излюбленный прием ироникапостмодерниста: «<…> Ты не можешь честно, глядя в зеркало <…>
1
описать себя»
. «Прямота смущает»2.
В сущности, эпиграф к роману «Попугай Флобера» – будто про-
извольно выбранная строка из письма французского писателя –
становится тезисом, многообразно варьируемым в исповедальном
романе Джеффри Брэтуэйта: «Когда пишешь биографию друга, ты
3
должен написать ее так, словно хочешь отмстить за него»
. Что имел
в виду Флобер – неизвестно, зато очевидно, что Джеффри взял на
себя миссию дать неканоническую версию жизни и духовного облика Флобера, «отмстить» всем, кто «завершил героя», – «отомстить»
критикам, друзьям автора и даже его возлюбленной – всем, кто,
оставив словесный портрет Флобера, создает законченный образ.
Флобер-медведь, Флобер-попугай, Флобер-провинциал, Флоберсадист и т. д. Расследование Джеффри сопровождается систематизированными списками, биографическими справками, пронумерованными версиями, тщательной выборкой извлечений из текстов,
но цель этой упорядоченности – в парадоксальном опровержении
самой возможности портрета. Что может быть нелепее дикого скрещения медведя и попугая? Но Барнс декларирует и то, и другое как
правдивое, но не окончательное знание. «Всезнайку» Барнса бесят
все те, кто ставит точку, кто находит памятник похожим на оригинал, и … финал в написанной книге. Скромный вдовец вступает в
схватку с Шарлем Бовари и самим Флобером; с выдуманным критиком Эдом Уинтерспуном и реально существующим Энидом Старки;
с психобиографией Сартра и псевдоисповедью Луизы Коле.
Брэтуэйт не желает создавать образ Флобера потому, что сам не
желает стать объектом вербального конструирования. Нет, он отнюдь не отождествляет себя с великим писателем, скорее, он боится
быть узнанным в образе Шарля Бовари, несчастного мужа неверной
жены. И все же разговор здесь не столько о портрете, сколько о прискорбном отсутствии «натуры», «референта», «означаемого», живого человека.
1
Барнс Дж. Попугай Флобера. – С. 124.
2
Там же. – С. 135.
3
Там же. – С. 5.
300
Экзистенциальные аспекты исповедального слова...
Так интеллектуальное конструирование уступает место печаль-
ным истинам сердца, где нет спасительных импликаций cogito.
Некомическая интермедия любви
«Источник несчастья, говорила она, не сердце, а разум,
в котором возникают ложные представления; он же с бескомпромиссным пессимизмом утверждал, что несчастье
коренится исключительно в сердце».
Дж. Барнс. «По ту сторону Ла-Манша»
Джеффри Брэтуэйт, уверяющий читателя, что ему не очень нужно одобрение, конечно, лукавит. Вместе с ним избегает говорить о
себе и Джулиан Барнс, речь будто о Флобере: «<…> он учит храбрости, стоицизму, дружбе, важности образованности, скептицизму и
2
остроумию…»
. Все это нужно, чтобы достойно бороться с отчаяни-
ем. Но в приведенном списке нет главного.
По мнению исследователя творчества писателя М. Мосли, главная
забота Барнса – даже более, чем история мировой литературы, более,
чем эксперимент с формой, более, чем современность как она есть, – это
3
любовь
. «То, что будет всегда, – это сердце и страсти человеческие»4, –
провозглашает Барнс. И правда, – три десятка страниц интермедии,
написанных Барнсом от собственного имени умно, просто и искренне,
страниц, затесавшихся между главами об убийственной жестокости
истории мира («История мира в 10 ½ главах»), посвящены любви к
жене, оправдывающей бессмысленность жизни. Но почему же большинство романов писателя – о несчастной любви, почему Барнс не
устает повторять, что истинное несчастье коренится исключительно в
сердце? Почему отчаяние проникает и в заповедную область любви?
«Простое сердце» – по мнению Барнса, лучшая повесть Флобера –
неоднократно интерпретируется на страницах его романов. Что же
1
Барнс Дж. По ту сторону Ла-Манша / Пер. с англ. И. Стам, И. Гуровой. – М., 2005. –
С. 205.
2
Барнс Дж. Попугай Флобера. – С. 178.
3
Moseley M. Understanding Julian Barnes. – South Carolina, 1997. – P. 12.
4
McGrath P. Julian Barnes // BOMB. – No. 21 (Fall, 1987). – P. 20–23. P. 21.
1
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]