Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Английский исповедально-философский роман 1980–2000. Монография
.pdf
Глава 1
111
перевернутый образ больницы, где чудесным образом исцеляются
смертельно больные. При этом читатель легко угадывает страшные
реалии Кат-Цет во многих деталях. В романе возникают и знаменитые указатели на бутафорских вокзалах в Треблинке, и смертельные «душевые» BRAUSEBAD, и даже «наблюдательные окошки» в
газовых камерах. С определенным, почти профессиональным удовлетворением врача повествователь объясняет, что «подавляющее
большинство женщин, стариков и детей <…> обрабатывали огнем
и газом <…> Мужчины шли к выздоровлению иначе. Arbeit macht
1
. Уничтожение человека оборачивается его спасением – «вытя-
frei»
гиванием шприцем бензола, керосина, воздуха», исцелением циклоном B (Аушвиц), окисью углерода (Треблинка).
Роман переполнен отсылками к экспериментам, которые прово-
дились в Дахау, где заключенных заражали тифом, туберкулезом,
желтой лихорадкой, малярией, стафилококком. Генетические опыты известного нацистского врача Йозефа Менгеле подробно представлены в спасительной перспективе обратного времени, когда
ослепшие прозревают, а все чудовищные эксперименты по пересадке органов проходят со стопроцентным успехом. Руководствуясь
всецело «научными целями», Йозеф Менгеле, еще с юности увлекавшийся расовой теорией, проводил опыты по изменению цвета глаз.
Приоритетной задачей врача стало доказательство того, что карие
глаза евреев ни при каких обстоятельствах не могут стать голубыми
глазами «истинного арийца». Сотням евреев делались крайне болезненные инъекции голубого красителя, часто приводящие к слепоте.
Следовал вывод: еврея нельзя превратить в истинного арийца.
Жертвами генетических опытов Менгеле стали несколько тысяч
человек, среди которых – около трех тысяч малолетних близнецов.
Близнецам переливали кровь и пересаживали органы друг друга,
проводились операции по принудительной смене пола. Согласно
воспоминаниям жертв, перед тем как приступить к опытам, «добрый» доктор Менгеле, вошедший в историю как Доктор Смерть,
мог погладить ребенка по головке. В романе Менгеле исцеляет. Он –
1
Используемый в работе текст романа в следующем издании: Amis M. Time’s arrow
or the nature of the o ence. – L., 1991, цитируется в русском переводе, выполненном
А. Яковлевым (Эмис М. Стрела времени, или Природа преступления / Пер. с англ.
А. Яковлева. – СПб., 2004).
112
Личный травматический опыт и культурно-исторический контекст
добрый «дядюшка Пепи», что отсылает к известному историческому
факту: цыганские дети называли его «дядюшкой Менгеле».
Ряд эпизодов романа, очевидно, указывает на опыты по переохлаждению, испытания на воздействие высокого атмосферного давления. По словам повествователя, «было бы преступным пренебречь
возможностями, которые Аушвиц предоставляет для укрепления
1
здоровья»
. Уничтожение представителей «низших рас» подается
как творение: «мы делали цыганский табор», или «с невероятным
размахом, тысяч по десять в день» делали «венгерских евреев». Уничтожение «неполноценных», людей с волчьей пастью, косолапостью, дурной наследственностью объявляется «неудачным опытом
лечения» и соответствует историческим событиям начала войны в
Шлосс Хартхайме.
Игровое начало романа самым парадоксальным образом не лишает его трагической пронзительности, но, напротив, заостряет неизбывность покалеченной, но живой памяти о боли, для которой
нет искупления. Так, чаемое искупление Одило, его работа в американских больницах после войны, видится не подозревающему об
играх времени повествователю бесчеловечными изуверствами.
Почти со стопроцентной точностью опыты врачей-нацистов
представлены в изображении обычной врачебной практики Одило,
бежавшего из Европы в Америку, где он «калечит» людей. Таким образом, устанавливается ведущий принцип романа – зеркальность,
двойственность миров, их онтологическая изоморфность и перспектива killing-healing. Повествователь, с восхищением говорящий
«об индустрии творения» в Аушвице, с неизменным ужасом вспоминает врачебную практику Тода в Америке: «Появляется какой-то
парень с повязкой на голове. Мы не мешкаем. Раз – и нет повязки.
У него на голове дырка. Так что мы делаем? Мы втыкаем в нее гвоздь.
А гвоздь – хорошенько проржавевший – берем из мусорного бака,
да где угодно…»
2
Примечательно, что врач также называется специалистом по
3
«убалтыванию»
, а печально знаменитое «Труд освобождает» воз-
никнет и при описании «страшного» мирного времени: «Тотальную
1
Эмис М. Стрела времени, или Природа преступления. – С. 150.
2
Там же. – С. 89.
3
Там же. – С. 35.
Глава 1
113
болезнь лечат тотальными средствами. Нынче размышлять и переживать некогда. И по-моему, изматывающий труд помогает людям
1
держаться. Труд освобождает»
. Как известно, надпись на воротах
двух нацистских лагерей – Arbeit macht frei – имеет долгую историю
смысловых трансформаций. Первоначально связываемая с библейским «Откровением Иоанна Богослова» (8: 32), мудрость оказывается востребованной с возникновением протестантской трудовой
этики. В 1872 году она используется близким к националистическим
кругам Л. Дифенбахом в качестве названия романа, а с 1933 года
становится популярным слоганом. Вновь постмодернистская игра
выводит роман к рубежам, за которыми звучат трагические ноты
нравственного негодования.
Зеркальность миров шокирует читателя, так как снимает привычную бинарность: мир/война, невинность/грех, память/забвение,
смысл/бессмысленность, указывая на принципиальную невозможность возвращения в невинность, невозможность утраты памяти о
боли, того, что Т. Адорно выразил словами: «Не может быть поэзии
после Освенцима».
Зеркальность миров вводится целым рядом разнопорядковых
элементов художественного мира романа. Как уже стало очевидно,
в центре концептуальной интриги произведения – сюжетный перевертыш. Весьма интересны и реляции между невинным альтер-эго,
рефлексирующим о событиях, увиденных в обратной перспективе, и
Одило Унфердорбеном – героем, показанным со стороны. Внутренняя жизнь последнего проступает истинной памятью – памятью о
боли, повторяющимися снами-кошмарами. Заметим, что в имени
Унфердорбен заложена двойственность («verdorben» – нем. испор-
ченный, погубленный; «unverdorben», стало быть, невинный, неиспор-
ченный). Однако не следует видеть в говорящем альтер-эго Одило
его невинное начало. Совершенно очевидно, что обе сущности в финале романа предстают как равнозначные: обе к концу своего пути
проходят один и тот же путь – от невинности к познанию страдания, боли, тотальной отчужденности.
На двойничество в более широком смысле слова указывает и смена имен Одило: Тод Френдли, Джон Янг, Гамильтон де Суза. Каждое
1
Там же. – С. 59.
114
Личный травматический опыт и культурно-исторический контекст
из них символично и в равной степени условно. Обратим внимание
на знакомую эвфемизацию. Тод Френдли – своего рода аналог «Док-
тора Смерть», так как «Tod» – нем. смерть, «friendly» – англ. друже-
любно. Кроме того, в одном из интервью Эмис разъясняет, что имя
героя ассоциативно связывает надежду на забвение о преступлени-
ях с историей первых поселенцев Нового Света: «“Friendly” America,
1
forgiving, forgetful America»
. В этом же контексте необходимо интерпретировать и первое предельно обезличенное американское имя
Одило – John Young: Джон – Иван – маркирует простоту и усредненность как американский status quo, «уoung» – молодой – указывает на
невинность, жизнь с чистого листа. Возможна игра слов и в случае с
Hamilton de Souza, именем, которое носит Одило еще в Европе сразу
после побега из Аушвица, когда он ждет поездки в Америку. «S’usa» –
фр. износился, испортился. Еще любопытнее прочтение de Souza как
близкого к омофону «dessous» – фр. закулисная сторона, изнанка.
Интертекстуальные отсылки к двойникам – прототипам образа
Одило не менее значимы.
Прежде всего, это группенфюрер СС Одило Глобоцинк, причастный к идее создания Аушвица. Далее, штурбанфюрер СС Адольф
Эйхман, автор и последовательный творец ряда концентрационных лагерей, дотошно прорабатывавший идеологию и технологию
массовых убийств. Данная связь маркируется упоминанием о месте
рождения Одило – Золингере, известном также как родина Эйхмана.
И, наконец, среди двойников Одило – уже упомянутый нами Йозеф
Менгеле, так же как Эйхман и, по сюжету романа, Одило, бежавший
от наказания в Южную Америку. С Менгеле обнаруживается максимальное количество смысловых и образных перекличек. Путь побега в Америку с помощью «Красного Креста» (Ватикана), представления о расовых и прочих различиях, особое внимание к детям.
Двойничество и зеркальность, становящиеся ведущими художественными приемами Эмиса, однако, не дань постмодернистской
моде. Крах гуманизма как системы этических смыслоразличений
выступает знаком тотального саморазрушения человека.
Дегуманизация во всех вышеприведенных примерах, связанных
со зверствами в концентрационных лагерях, затрагивала прежде
1
Bellante C., Bellante J. Unlike Father, Like Son. An Interview with Martin Amis // e
Bloomsbury Review. – 12. 2. (1992): P. 16.
Глава 1
115
всего знакомую с начала века тему сведения человека к телесности.
Мы помним страшные в своей физиологичности описания трупов
в окопах после газовой атаки в романах Ремарка или Барбюса. Конечно, в романе Эмиса нацистские концлагеря показаны как мощная индустрия смерти, индустрия дегуманизации, апофеоз телесности, неимоверной цинической рациональности. Но важна и другая
грань дегуманизации нацизма, изображенная Эмисом как никогда
ранее, – тотальная духовная дегуманизация как лишение личност-
ной цельности человека. Деформация и распад человеческой личности на две равноправные составляющие, пожалуй, были объектом
рефлексии лишь в киноопытах о психологии нацизма (например, в
«Ночном портье» Л. Кавани).
Подчеркнем, что основным источником, на который ссылается
Эмис, стала книга известного английского психолога Роберта Джея
Лифтона «Нацистские врачи: медицинское убийство и психология
1
геноцида» (1986)
. В ней Лифтон делает ряд важных наблюдений
над «loading language» – словарем внутригруппового общения нацистов, созданным с целью устранения самостоятельного критического мышления, и размышляет над психологической моделью
2
«доктрина выше личности»
. Но самым значимым открытием Лифтона считается описанный им феномен «удвоения личности» –
психологический механизм, который позволил профессиональным врачам стать профессиональными убийцами. Исследование
Лифтона дает возможность понять страшную человеческую метаморфозу, позволившую создать эффективный конвейер убийств –
нацистские лагеря смерти. Автор раскрывает психологические
механизмы того, как психически здоровые, духовные и интеллектуальные люди легко становятся фанатичными приверженцами
идеологии, которая очевидно противоречит их первоначальным
взглядам.
Многое в романе заставляет думать, что альтер-эго героя, от лица
которого ведется повествование, – сущность, рожденная в Кат-Цет.
«Вообразите тело, которого у меня нет, представьте себе такую кар-
1
Li on R. J. e Nazi Doctors: Medical Killing and the Psychology of Genocide. – NY,
1986.
2
Волков Е. Н. Основные модели контроля сознания (реформирования мышления) //
Журнал практического психолога. – 1996. – № 5. – С. 86–95.
116
Личный травматический опыт и культурно-исторический контекст
тинку: идеализированный зародыш с преданной улыбкой»1. Но это
не так. Эмис показывает процесс психологической ресоциализации,
позволяя читателю совершить вместе с наивным и прекраснодушным
повествователем путь в самые глубины ада души. В начале романа,
наблюдая больничные изуверства, повествователь говорит: «Умом я
почти готов признать, что насилие приносит пользу, насилие – это
2
хорошо. Но внутренне я не могу принять его омерзительности»
.
Ситуация обратного хода времени иронически высвечивает психологическую травму невинного Одило Унфердорбена, когда-то попавшего в жернова нацистской идеологии и чудовищной практики
уничтожения человека.
По мнению Лифтона, резкая и глубокая ресоциализация возникает как инстинктивная реакция самосохранения в условиях
чрезвычайного группового давления. Поведение, требуемое и вознаграждаемое тоталитарной группой, настолько отличается от старого «Я», что обычной психологической защиты (рационализации,
вытеснения и т. п.) недостаточно. Все мысли, убеждения, действия,
чувства и роли, связанные с пребыванием в деструктивном культе,
организуются в независимую систему, частное «Я», которое полностью согласуется с требованиями данной группы. Но происходит
это не по свободному выбору личности, а как инстинктивная реакция самосохранения.
«Надо очерстветь душой к боли и страданиям. И побыстрее. По-
3
следний срок – прямо сейчас»
, – говорит повествователь, уже не
выносящий ужасы больницы. Через несколько страниц, потеряв
способность говорить о нравственных муках, он откажется быть
человеком и продолжать рассказ (конец 1-й части): «<…> Я вижу
лик страдания. Лик его свиреп, бездушен и стар <…> Наверное,
я устал быть человеком, если я на самом деле человек. Я устал быть
4
человеком»
сне, будто хороший робот»
. Но уже в Аушвице он «шпарит по-немецки, будто во
5
.
1
Эмис М. Стрела времени, или Природа преступления. – С. 52.
2
Там же. – С. 33.
3
Там же. – С. 96.
4
Там же. – С. 109.
5
Там же. – С. 133.
Глава 1
117
Адаптивно удвоенное «Я» может стать опасно необузданным,
что продемонстрировала трагическая история нацистских врачей.
Процесс над двадцатью врачами был первым из двенадцати судов
Нюрнбергского процесса и длился девять месяцев.
По мысли Лифтона, новое частичное «Я» действует как целост-
ное, устраняя внутренние психологические конфликты. В Аушвице
врач мог через удвоение не только убивать и осуществлять вклад в
убийство, но и молча организовывать в интересах этого зловещего
процесса всю структуру своего «Я», все аспекты своего поведения.
При удвоении, однако, две «личности» знают друг о друге, и всетаки действия «злой» половины не имеют никаких моральных последствий для того «Я», которое не несет на себе зла.
Примечательно, что мучимый совестью старый Одило-Тод, даря-
щий игрушки детям и раздающий бесплатные лекарства проституткам, все же «обладает механизмом восприятия, который управляет
его реакциями на все опознаваемые индивиды. Его эмоциональное
состояние четко структурировано: один уровень внутренней мобилизации – на испаноязычных, другой – на азиатов, третий – на арабов,
четвертый – на индейцев, пятый – на чернокожих, шестой – на евреев.
Еще в его распоряжении дополнительный репертуар настороженной
враждебности к сутенерам, путанам, наркоманам, сумасшедшим, кол-
1
ченогим, зайчьегубым, гомосексуалистам и глубоким старикам»
.
Психологические основы личности Одило навсегда утратили
свою целостность; насилие и раскаяние, бездушие и вина, черствость и боль навсегда отпечатались в его судьбе, как и в его
имени Unverdorben. Необъяснимая двойственность реакций Тода
свидетельствуют об одном – о неизбывности страдания, боли, не
изживающей себя памяти о насилии. (Ср. в словах повествователя:
«Я подошел слишком близко, слишком долго находился подле страдания и обонял его зловонный отравленный выдох; лик его свиреп,
2
бездушен и стар. Тепловатый гул больницы – я помню все»
3
«Невыносимые повторы»
снов Тода говорят о памяти, отзываю-
.)
щейся против воли героя страхом и виной. Но в не меньшей степени
важны сами образы, навязчиво стучащие в сознание Тода: младенец-
1
Там же. – С. 51.
2
Там же. – С. 113–114.
3
Там же. – С. 66.
118
Личный травматический опыт и культурно-исторический контекст
бомба, фигура в белом халате и черных сапогах, «огонь, больно леча-
1
щий и ярко творящий из кромешного чада и хаоса»
, звездная вьюга из душ, вонь от сгоревших ногтей, карлики, зеркала и близнецы,
близнецы, близнецы.
Интерес к близнецам во многом связан с отсылкой к идее Йозефа
Менгеле, основанной на стремлении создать методы «повышения
плодовитости арийских женщин». Однако метафорическое прочтение близнечества, возможно, также связано с тотальной унификацией личности, превращением мира в конвейер по производству
идеального генетического материала, своего рода зеркальный аналог фабрики уничтожения недочеловеков Кат-Цет.
Именно эта идея вводит в интерпретацию романа новый поворот, впрочем, традиционный для интеллектуально-философского
романа XX века. Уничтожение и творение человека оказываются
неразрывно связанными. Более того, созидание мира телесности и
распада нео-Франкенштейном все так же знаменует отпадение от
Божественного, его зеркальную аннигиляцию.
Так, в романе с очевидностью угадывается христианский шифр
Творения. Но творения из ничего, ex nihilo: «Какая у нас сверхъестественная цель? Вымечтать расу. Делать людей из погоды. Из грома и
2
молнии. Газом, электричеством, дерьмом, огнем»
. Во снах Тод «лучит-
ся неодолимой силой, которой нет преград, – силой, заимствованной
3
у творца-покровителя»
. Рационалистическая гениальность созданного человеком-творцом механического аналога Бытия в Аушвице,
о котором с удовлетворенной усталостью бога-творца говорит повествователь, дана гротескными подробностями: «Я так и знал, что мое
золото обладает волшебной силой. Все эти годы я копил его и лелеял,
и оказывается – евреям на зубы. Основную часть одежды пожертвовал Союз немецкой молодежи. Волосы для евреев любезно предоставила «Фильцфабрик АГ» из Ротаб под Нюрнбергом. Полные вагоны
волос. Вагон за вагоном… В Душевой пациенты наконец одевались в
предоставленную им одежду, которая была не сказать чтобы чистой,
4
но, по крайней мере, всегда соразмерно скроенной»
1
Эмис М. Стрела времени, или Природа преступления. – С. 67.
2
Там же. – С. 135.
3
Там же. – С. 37.
4
Там же. – С. 136.
.
Глава 1
119
Постоянный спутник этого «Творения» – экскременты. «Где бы
мы <…> были без туалета? Где бы мы были без всего этого мусора?»
Аушвиц, называемый Anus Mundi, становится квазимифологическим пространством Ада, в котором экскременты, традиционно
символизирующие грехи человеческие, оказываются зеркальным
аналогом духовного начала, вносимого Творцом. Многочисленные
детали романа, среди которых особенно часто фигурирует образ
распятия, указывают на попрание высшей духовности, узурпацию
места Бога, творение тел, тел по прихотливой логике романа молодеющих и все же обреченных на исчезновение при обоюдных
криках матери и ребенка в присутствии врачей в окровавленных
фартуках. Телесная перспектива творения неизбежно, фатально
обречена на фиаско. На этот этико-философский план романа указывает сам Эмис: «Читатель должен увидеть этическую сторону
происходящего. Ужасные события, которые описываются как великое благодеяние, все же предстают так, что, надеюсь, вызовут
смешанное чувство отвращения от противоестественности и обмана. Он (двойник Одило. – О. Д.) не прекращает задаваться вопросом, почему всеблагое творение так безобразно, грязно и отвратительно. Ведь это копроцентрический универсум (coprocentric
universe) <…> Повествователь не может этого понять, читатель
1
сделает это»
.
Мир, легко создаваемый из мусора и экскрементов («Творение –
2
это легко и быстро»
), в прямом и переносном смыслах исчезает,
в какую бы сторону ни была устремлена стрела времени. Ключевая
идея нацистской идеологии – идея прогресса – в романе ставится
под сомнение и с точки зрения исторической, и с точки зрения философской.
В этом и других романах Эмиса возникают апокалипсические
мотивы, представленные весьма разнообразно. Любопытно, что на
обоих концах стрелы времени – смерть Одило-Тода. Обратим внимание на возможную игру Тоd – Dot (нем. «смерть» – англ. «точка»).
Смерть героя, с которой начинается роман, дана как смерть престарелого Тода в собственном саду в американском провинциальном
1
Noakes J., Reynolds M. Interview with Martin Amis // Martin Amis. – L., 2003. – P. 12–
29, 21.
2
Эмис М. Стрела времени, или Природа преступления. – С. 22.
120
Личный травматический опыт и культурно-исторический контекст
Уэллпорте (Wellport – зд. семантический аналог Рая). В конце ро-
мана, отсылающего читателя к рождению Одило, – это «смерть» от
усилий отца-родителя. Рожденный в телесный мир человек обречен
на боль и смерть, в какие бы ворота времени он ни попал.
Возможно, с этим связаны смысловые корреляции названия
романа «Стрела времени». Как известно, знаменитый астрофизик
Артур Стенли Эддингтон, давший новую трактовку второму закону термодинамики, назвал энтропию стрелкой, отмеряющей время. Об интересе к этой научной теории Эмис упоминает в своих
1
интервью
.
Тотальная энтропия человеческого мира, выброшенного во время, неизбежно выстраивает один вектор: невинность – падение,
творение – распад, самоубийство, хаос, растворение во множестве:
«Я не выношу вида звезд, хотя и знаю, что они там и никуда не денутся, и даже вижу их <…> Для меня звезды – как булавки и иголки,
2
как маршрут грядущего кошмара»
.
Любопытно, что данная логика присутствует и в романах Эмиса «Лондонские поля», «Успех», «Ночной поезд». В «Лондонских
полях», к примеру, постоянный мотив – черная дыра, которая очевидно ассоциируется с энтропией и апокалипсисом. Героиня романа
«Ночной поезд» – увлеченный своей работой талантливый ученыйастрофизик, человек ослепительного благополучия и менее всего
подверженный метафизической ипохондрии, совершает самоубийство. Дознание по факту этого дела приводит детектива к философскому признанию самоубийства как хаоса. «Как объект исследова-
3
ния [оно] отличается крайней бессистемностью»
. Самоубийство
человека воплощает принцип энтропии, становится метафорой тотального разрушения.
Мотив самоубийства пронизывает повторами сюжет «Стрелы во
времени». Однако самоубийство Примо Леви, автора многочисленных книг о Холокосте, повлиявших на создателя «Стрелы во времени», бывшего узника Аушвица, – это, по словам Эмиса, акт иронического героизма, попытка самостоятельного выхода в тотальную
энтропию мира.
1
Noakes J., Reynolds M. Interview with Martin Amis. – P. 19.
2
Эмис М. Стрела времени, или Природа преступления. – С. 23.
3
Эмис М. Ночной поезд. – М., 2000. – С. 137.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]