Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Английский исповедально-философский роман 1980–2000. Монография
.pdf
Глава 1
61
экивок в сторону Х. Уайта – сделать увлекательным нарративом. Но
это будет не роман и не трагедия, а популярный мюзикл.
Вот другой пример. В романе Кадзуо Исигуро «Остаток дня» есть
любопытный эпизод: новый хозяин Дарлингтон-холла – английского «поместья с историей» – американец мистер Фаррадей бранит
своего дворецкого за то, что тот не пожелал рассказать гостям о своей службе у английского лорда Дарлингтона и тем поставил его в
дурацкое положение. Резоны Фаррадея вполне понятны – он купил
не «подделку», а «настоящий благородный старый английский дом»
вместе с «настоящим английским дворецким старой школы» и вправе гордиться приобретением. Но отчего дворецкий Стивенс, отдавший жизнь службе Дарлингтону, предпочитает об этом не говорить?
Под напором упреков Стивенс аргументирует свой поступок «английскими обычаями», ибо, по его словам, «в Англии не принято,
1
чтобы слуга обсуждал своих прежних хозяев»
. Уже тогда дворецкий понимает, что объяснение, данное мистеру Фаррадею, «хотя и
не совсем лживое, чудовищно расходится с действительностью»
Так пресловутая английская сдержанность замалчивает неосознанное предательство, эффектно скрыв его под парадным фасадом национальных априори.
Как и в случае с Мартой Кокрейн из романа Барнса, исповедаль-
оказывается уловкой рассказчика, намеренно видоизменяю-
ность
щего прошлое в стремлении избежать мучительного воскрешения
боли, но все же выдающего себя.
Сдержанной исповедью героя-дворецкого оборачивается роман «Остаток дня». В сочетании же исповедь дворецкого для самого
Стивенса сокрыто нечто противоестественное, опровергающее пресловутую английскую сдержанность, и он обставляет мучительные
прозрения краха собственной жизни и краха национальной истории
3
великолепием напыщенного многословия
. Выбор стилистических
2
.
1
Исигуро К. Остаток дня // Иностранная литература. – 1992. – № 7. – С. 62.
2
Там же.
3
Название романа «Остаток дня» многозначно: конец Империи; мотив ежевечерних встреч героя с мисс Кентон после напряженного рабочего дня за чашечкой
какао – метафора желаемого покоя и теплоты общения; психоаналитический термин. В данном случае актуализируется идея итога жизни Стивенса, который ищет
ей новое оправдание, на сей раз не связанное с английской сдержанностью.
62
Личный травматический опыт и культурно-исторический контекст
красот весьма показателен: речь Стивенса пестрит перифразами, эвфемизмами и литотами. Один из рецензентов удачно назвал скрывающий правду лингвистический декорум речи Стивенса «языком,
1
затянутым в корсет»
. Однако специфическое многословие не только оговаривает желаемый Стивенсом контекст. Целый ряд эпизодов
романа содержит максимально подробно представленные диалоги,
в которых не Стивенс, а его собеседник облекает в слова неприят-
2
ную правду
.
Высказывания Исигуро из его интервью помогают понять психологическую интригу этого неторопливого повествования, возникающую из красноречивых умолчаний: «Стивенс время от времени
обрывает свои размышления, так как где-то глубоко внутри себя он
понимает, о чем ему говорить не стоит <…>. Почему он говорит о
том или другом, отчего обращается к определенным темам в тот или
иной момент? Здесь нет ничего случайного. Все мотивируется тем,
3
чего он не говорит. Вот что движет повествование»
. Возведенная
в культ английская сдержанность позволяет герою замалчивать неприятные воспоминания о прошлом.
«Остаток дня» вызвал восторженные отклики читателей и едино-
душную высокую оценку критиков, закрепив за автором репутацию
4
серьезного романиста
. Акцентированная английскость тем, филигранное мастерство в передаче нюансов пестуемой англичанами
национальной исключительности сформировали часто высказываемое мнение о глубокой реалистичности произведения. Но, как представляется, за верность реалистическому протоколу часто принимают блестящую художественную имитацию автором английской
сдержанности. И речь здесь не только о стиле. Из всех выделяемых
исследователями категорий, входящих в английскость, именно сдер-
1
Graver L. What the Butler Saw // e New York Times Book Review. – 8 October. 1989. –
P. 30.
2
В предшествующих «Остатку дня» романах Исигуро «Смутные очертания холмов»
(1982) и «Художник уплывающего мира» (1987) используется тот же принцип.
3
Swi Gr. Kazuo Ishiguro (An interview) // Bomb. Fall. – 1989. – P. 23.
4
См. монографии, посвященные творчеству К. Исигуро: Lewis B. Kazuo Ishiguro. –
Manchester, 2000; Petry M. Narratives of Memory and Identity: e Novels of Kazuo
Ishiguro. – Frankfurt, 1999; Sha er B. Understanding Kazuo Ishiguro. – Columbia, 1998;
Wong S. Kazuo Ishiguro. – Tavistock, 2000.
Глава 1
63
жанность (reserve), на наш взгляд, приобретает для романа ключевое значение, формируя концептуальное единство целого ряда его
1
смысловых проекций
.
О значении сдержанности для английского самосознания пи-
шет П. Лэнгфорд в своей монографии «Идентификация английско-
2
сти» («Englishness identi ed»)
, в которой подробно изучается шесть
специфически трактуемых англичанами этических и культурнопсихологических понятий (energy, candour, decency, taciturnity,
reserve, eccentricity). В нашем случае важной становится особая
трактовка сдержанности. При этом уместно говорить не об эмоциональной сдержанности (emotional restraint), а о более широком по-
нятии reserve.
3
Ссылаясь на Лэнгфорда
, выделим объем понятия сдержанность
у англичан: невозмутимость («impassivity»); страх перед любыми
проявлениями эмоций («a horror of emotional display»); постоянная озабоченность по поводу необходимости быть хладнокровным
(«preoccupation with composure») и проявлять самообладание («selfcontrol»); нежелание выставлять себя напоказ («fear of self-exposure»);
глубокое чувство собственного достоинства («self-respect»); сознание незыблемости своей социальной ниши («rank guaranteed recognition»); ксенофобия как следствие сознания собственной исключительности («xenophobia, exclusiveness»); здравомыслие («wise»).
Сдержанности как единственно возможному пути к величию
дворецкого посвящено немало страниц размышлений Стивенса, от
лица которого ведется повествование. Мораль трех басен, подробно
излагаемых героем, о великих дворецких сводится к необходимости полного контроля над личными эмоциями во имя исполнения
профессионального долга. Стало быть, достоинство дворецкого
1
Как правило, исследователи лишь перечисляют основные характерные для Стивенса черты еnglishness. Б. Льюис справедливо отмечает «подавление эмоций, уважение к социальной иерархии, самодовольство и уважение к английской истории»
(Lewis B. Kazuo Ishiguro. – Р. 78). Согласно М. Петри, Стивенс мыслит типично английскими категориями преданности, эмоциональной сдержанности (emotional
restraint), самообладания и подлинного достоинства. Причем эмоциональная
сдержанность становится залогом достоинства (Petry M. Narratives of Memory and
Identity: e Novels of Kazuo Ishiguro. – P. 101).
2
Langford P. Englishness identi ed. – Oxford, 2000.
3
Там же. – Р. 219–165.
64
Личный травматический опыт и культурно-исторический контекст
приобретается ценой овладения искусством настоящих джентльменов – английской сдержанностью. «Сакральный статус» данной
темы для Стивенса подчеркивается изустностью историй: две первые рассказывает Стивенсу его отец-дворецкий, третья излагается
читателю самим дворецким и показывает уже отца как великого
представителя своей профессии. Так выстраивается некая логика
преданий, посредством которой Исигуро ставит вопрос о величии
своего героя.
Но вернемся к одной из рассказанных историй об отце. Стивенс сообщает, что его старший брат Леонард погиб в одной из
бесславных битв позорной для англичан бурской войны по вине
безответственного генерала, едва избежавшего военного суда. По
прошествии лет, когда шум вокруг этой персоны давно улегся, генерал оказался гостем в доме, где служил отец Стивенса, тяжело
переживающий потерю старшего сына. Великий дворецкий не показывает хозяину, что не желал бы видеть виновника смерти сына
в доме, а также своей неприязни к этому неутонченному человеку
(не джентльмену). Он сам предлагает себя в качестве камердинера
в личное услужение генералу (ступень, гораздо более низкая на социальной лестнице) во время его пребывания в доме, выслушивает
его рассказы о воинских подвигах, и, наконец, снискав похвалу и
получив необычно крупные чаевые, он просит хозяина передать их
на благотворительные цели (!). Сдержанность эмоций и достоинство отца Стивенса выглядят даже несколько гротескно. История
же самого Стивенса, в профессиональной карьере которого было
два «триумфа», трагична. Совершенно очевидно, что великий триумф сдержанности дворецкого возможен лишь ценой трагедии в
сфере эмоциональной. Так, оба значимых воспоминания Стивенса связаны с преодолением неимоверной душевной боли. В один
из дней проведения «исторической» закрытой конференции 1923
года Стивенс теряет отца. Однако, превозмогая боль, он жертвует
последними минутами у смертного одра, чтобы с честью выполнить свой профессиональный долг, угощая гостей дома напитками. Десятилетие спустя Стивенс не покажет, как тяжело для него
расставание с экономкой мисс Кентон, ибо полагает, что «судьбы
мира» зависят от его внимания к участникам сомнительных англогерманских переговоров в стенах Дарлингтон-холла.
Глава 1
65
Весьма любопытными все же оказываются такие типично анг-
лийские составляющие понятия сдержанности, как подчеркнутое
чувство собственного достоинства, независимо от принадлежности
к классу, страх выставлять себя напоказ, ксенофобия, сознание исключительности английской нации и здравомыслие. Именно они
позволяют оценить концептуальный масштаб романа и увидеть в
частной истории дворецкого символическую проекцию истории Великобритании.
Исключительность положения слуг в Великобритании отмеча-
ется П. Лэнгфордом, который связывает эту особенность с невиданным нигде в Европе чувством собственного достоинства слуг и
незыблемостью социальных различий. Исследователь ссылается на
письмо графа де Мелфор: «Мне неизвестна никакая другая страна
кроме Англии, где служат с таким почтением, с таким беспрекословным вниманием; нигде более сдержанность и почтительное расстояние между хозяином и слугой не видятся столь значительными <…>
и все же слуга дает понять, что вправе относиться к себе с должным
1
уважением»
.
В романе неоднократно подчеркивается гордость Стивенса, про-
служившего в «выдающемся доме» у самой «ступицы» истории, сознание им своей великой миссии, профессионального достоинства
и, тем не менее, своей ниши в жесткой иерархической системе хозяев и слуг. Стивенс размышляет: «“Великим”, конечно же, может
быть лишь такой дворецкий, который, сославшись на долгие годы
службы, имеет право сказать, что поставил свои способности на
2
службу великому человеку, а тем самым и человечеству»
. Крах этого типично английского взгляда, предполагающего «естественную
и непротиворечивую» связь между достоинством и социальной
иерар хией, – один из трагических фокусов романа. Лорд Дарлингтон, один из тех великих, кто вращает «колесо мира» и кому «вверена судьба цивилизации», отчасти из политической близорукости,
отчасти из ложного великодушия приветствует довоенный альянс
между Великобританией и Германией, оказывается втянутым в отношения с английским чернорубашечником Освальдом Мосли,
организует закрытые конференции, предварительно выслав двух
1
Langford P. Englishness identi ed. – Р. 242.
2
Исигуро К. Остаток дня. – С. 58.
66
Личный травматический опыт и культурно-исторический контекст
евреек-горничных в Германию «для блага их родины». Страшная
правда о бессмысленности служения человеку, совершившему фатальные ошибки, открывается Стивенсу, но он не в силах говорить о
ней. Ибо боязнь выставлять себя на всеобщее обозрение – еще одна
грань английской сдержанности.
Примечательна в этом отношении перекличка мотивов. В одной
из сцен романа среди жителей небольшой провинциальной деревушки разгорается спор о достоинстве. В него вовлекают Стивенса, который сначала предпочитает воздержаться от суждений. Определить
смысл достоинства, однако, берется местный демократ Гарри Смит:
«Достоинство есть не только у джентльменов. Достоинство – это то,
к чему могут стремиться и чего могут добиться все мужчины и женщины нашей страны <…>. В конце концов, ради этого мы с Гитлером воевали. Если бы вышло, как хотел Гитлер, мы бы теперь в рабах
ходили. Все человечество разделилось бы на горстку хозяев и множество рабов. А всем и без того понятно, что в рабском состоянии
1
нет никакого достоинства»
. Политические аллюзии здесь очевидны.
Достоинство джентльменства, сама английская сдержанность – идеи
прежней, прекраснодушной эпохи, ныне видятся опасными заблуждениями, способными по наивности привести мир к краху. Альянс с
Германией грозил непоправимыми политическими ошибками.
Новая трактовка достоинства по Смиту лишена и прежней веры
в незыблемость социальных априори – болезненного пунктика Стивенса, оправдания его великого служения лорду Дарлингтону. Но открыть свое сомнение он не в состоянии. Именно поэтому несколько
страниц спустя он даст свое понимание достоинства: «<…> оно сво-
2
дится к тому, чтобы не раздеваться на глазах у публики»
. Для Стивенса невозможность иметь собственное мнение по сущностным
вопросам – дело его профессиональной и национальной чести. При
этом, в своей сдержанности и доверии «великим джентльменам» он
не теряет, напротив, приобретает высшее достоинство.
Еще более любопытный факт дан в упомянутой книге П. Лэнгфорда: «В сущности, глухой слуга (deaf waiter) был бы куда более точным определением для идеального слуги, ибо чужие уши приветствовались меньше, чем болтливые языки. Что же касается немого
1
Исигуро К. Остаток дня. – С. 89.
2
Там же. – С. 100.
Глава 1
67
слуги (dumb-waiter), именно он внес внушительный вклад в установ-
1
ление славного английского порядка»
. Стивенс не выказывает ни
малейшего интереса к сомнительным политическим переговорам,
инициатором которых выступает его хозяин.
Важна сцена, в которой джентльмен нового поколения мистер
Кардинал делится со Стивенсом опасениями относительно той роли,
которую лорд Дарлингтон играет в переговорах между Англией и
Германией. В ответ он слышит лишь сдержанные реплики «Да, сэр»,
«Нет, сэр», «Вот как, сэр?» и пр. Стивенс в роли глухого дворецкого
утверждает, что не знает о происходящем в доме, ссылаясь на то, что
ему «не положено любопытствовать о таких делах». Речь здесь идет
о безоговорочном доверии благоразумию (wise) истинного джентльмена, которое проявляет Стивенс.
Как ни странно, но в понятие reserve входит мудрость: «<…> Набирающая силу идея мыслить аристократические манеры в категориях
несколько выспренней нравственности сделала их наличие непреложным законом. Сдержанность (reserve), понятая таким образом, придала джентльмену врожденные черты философа-аристотелевца, эдакого
мудреца, способного узреть смысл в невероятной сложности жизни
<…>. Чувство собственного достоинства и уважение к другим мыслились как неотъемлемые качества английской сдержанности <…>.
Эпоха зрелого викторианства видела в сдержанности джентльмена
2
знак его высшей мудрости (gentleman’s superior wisdom)»
.
Так, высокопарные и расплывчатые сентенции Стивенса о необходимости «помогать народам добиваться лучшего взаимопонимания» – эхо высказываний самого Дарлингтона, в деятельности которого он видит «одно только благородство и высоту помыслов»
3
Весьма красноречива финальная реплика Стивенса в разговоре с
мистером Кардиналом: «<…> я целиком полагаюсь на здравомыслие
4
его светлости»
. Отметим, речь здесь идет не только о преданности
хозяину, а о преданности идее gentleman’s superior wisdom.
Но Исигуро позволяет читателю сделать еще более смелые обобщения.
1
Langford P. Englishness identi ed. – P. 244.
2
Там же. – Р. 261.
3
Исигуро К. Остаток дня. – С. 107.
4
Там же.
.
68
Личный травматический опыт и культурно-исторический контекст
В одной из сцен романа Стивенс встречает старика, который говорит ему, что стоит подняться на холм, как перед ним откроется
вид, которого «не найти во всей Англии». Герой преодолевает утомительный подъем и видит «поля, убегающие одно за другим до
самого горизонта. Пологие всхолмья перемежались долинами, границы между полями были отмечены живыми изгородями и рядами
1
деревьев. На дальних полях виднелись темные точки – <…> овцы»
.
Исключительность места, на первый взгляд, весьма сомнительна.
Однако этот эпизод – один из ключевых с точки зрения концепции
английской сдержанности. Именно к этому событию вечером, подводя итог дня в дневнике, вновь обратится Стивенс. Подробно объясняя «величие» и совершенство английского ландшафта, герой неслучайно играет понятиями скромный/нескромный: «Свою родину
мы называем Великобританией, и кое-кто может посчитать это нескромным. Однако я осмелюсь утверждать, что один наш ландшафт
2
уже оправдывает это высокое определение»
.
Сутью величия оказывается сдержанность: «<…> как раз очевидное отсутствие эффектности и театральности и отличает красу
нашей земли перед всеми другими. Существенна тут безмятежность
этой красы, ее сдержанность. Словно сама земля знает о своей кра-
3
се, о своем величии и не считает нужным громко о них заявлять»
.
Далее ход размышлений Стивенса вновь обращается к любимой
теме достоинства дворецкого. Но обратим внимание на то, что между
сдержанностью дворецкого и джентльмена, сдержанностью английского пейзажа и величием страны есть определенные смысловые реляции. Дворецкий знает о своем величии, своей миссии служения,
своем профессиональном самоконтроле, как знает о своем джентльмен. Лорд Дарлингтон – далекий от профессиональной политики и
не афиширующий свою причастность к ней, уподоблен Стивенсу, он
на свой джентльменский лад служит «делу мира», сдержанно, при
закрытых дверях верша судьбы мира и не заявляя о своем величии,
но зная о нем. Нет смысла говорить об исторической наивности подобных взглядов, о характерной английской ксенофобии и сознании
собственной исключительности, весьма иллюстративных в речи
1
Исигуро К. Остаток дня. – С. 15.
2
Там же. – С. 16.
3
Там же.
Глава 1
69
Стивенса: «Порой высказывается мнение, что настоящие дворецкие встречаются только в Англии <…>. Европейцы не могут быть
дворецкими, ибо в отличие от англичан, по самому своему складу
не способны обуздывать душевные переживания <…>. Вот почему
великий дворецкий <…> чуть ли не по определению обязан быть
1
англичанином»
.
Любопытно, что П. Лэнгфорд в главе, посвященной английской
сдержанности, помещает раздел исключительность (exclusiveness).
В нем, кроме прочего, утверждается принципиальное отсутствие
необходимости объяснять самоочевидное достоинство: «Превосходство положения на социальной лестнице можно поддерживать,
только культивируя тонкие разграничения, которые каждый способен почувствовать, но не описать (subtle distinctions that might be
felt but not described). В английском аристократическом протоколе
2
есть нечто, что не поддается имитации»
. В этом заключается уже
описанная нами английская сдержанность, предполагающая достоинство, сознание собственного величия и скромность внешних
проявлений.
Исключительность англичан – в способности видеть вокруг себя
это внешне сдержанное величие, узнавать его и гордиться им, не требуя при этом системы аргументов. Примечательно именно их подчеркнутое отсутствие в следующем высказывании Стивенса: «С такими
(великими) дворецкими – то же самое, что с английским ландшафтом, если поглядеть на него с лучшей точки, как мне довелось нынче утром: раз увидел – становится ясно, что находишься пред лицом
3
великого»
. Вместе с тем, эта несомненная исключительность величия английского пейзажа, дворецких, джентльменов и, наконец, самой Великобритании, очевидна лишь для самих британцев.
Еще раз подчеркнем, что метафора дворецкого-джентльмена в
романе открывает трактовку исторической миссии Великобритании,
1
Там же. – С. 23–24.
2
Langford P. Englishness identi ed. – P. 259.
3
Исигуро К. Остаток дня. – С. 24. (Весьма проницательно замечание С. Коннора по
этому поводу: «<…> it is this very quality of reserve which gives the landscape a certain
surplus of unaccounted - for meaning, in fact that it becomes the sign and symbol of
reserve itself» (Connor S. Outside In // e English Novel in History: 1950–1995. – L.,
1996. – P. 105–106)).
70
Личный травматический опыт и культурно-исторический контекст
несколько столетий формировавшей политическую карту мира. Но
культурные ценности XIX века, наряду с сознанием величия Великобритании, ее непоколебимой мощи, создали прецедент взаимосвязи джентльменских основ поведения, включающих благородную
сдержанность и прекраснодушие, с благом империи. И более того,
с благом всего мира. Мир, увы, не разделяет истинно английских
априори.
В эту историческую ловушку попался лорд Дарлингтон. То, что
не вполне ясно и Стивенсу, очевидно для проницательного мистера Кардинала: «Его светлость – джентльмен. С этого все и пошло
<…> он воевал против немцев, у него в крови относиться к побежденному противнику великодушно и по-дружески. Потому что он
джентльмен, настоящий английский джентльмен старой закалки
<…>. Его светлость – милый, замечательный человек. Но беда в том,
что он крепко увяз. Им играют. Наци играют им как пешкой <…>
герр Гитлер руками нашего милого друга герра Риббентропа играет
его светлостью как простой пешкой, играет так же легко, как другими своими пешками в Берлине. Нынешний мир слишком грязен для
1
деликатных и благородных людей <…>»
.
Подробности разговора, всплывающего в памяти Стивенса многие
годы спустя, в 1956 году (дневник Стивенса помечен этим годом), дают
возможность увидеть в романе некоторое историко-политическое
обобщение. 1956-й – год Суэцкого кризиса, ставшего финальной вехой для британцев, осознавших крах великой империи.
Но Исигуро задается вопросом: а было ли величие, или на протяжении последних двухсот лет британцы создавали миф об империи и вместе с ним – набор масок, приличествующих благородным
джентльменам? Не джентльмен, а дворецкий в романе предстает
своего рода квинтэссенцией английского характера с его благородной сдержанностью эмоций и сознанием границ между пространствами личным и публичным. Сохранение профессионализма
дворецких оказывается последним оплотом постепенно отмирающего института английского джентльменства. Напомним, что живое воплощение всех гипертрофированных достоинств английского
джентльмена – лорд Дарлингтон, в доме которого всю жизнь прослу-
1
Исигуро К. Остаток дня. – С. 106.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]