Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Английский исповедально-философский роман 1980–2000. Монография
.pdf
Глава 1
131
версума. Однако игра знаков – наррация – все же не способна упорядочить откровение. Феномен смерти остается недосягаемым для
любого знака. «На более высоком уровне, чем код, пожалуй, оказы-
1
вается одна лишь смерть»
. Ядерная катастрофа, несущая страх, боль
и смерть, становится таким постмодернистски «невозможным»,
«немыслимым», не поддающимся «наррации» феноменом. Парадоксальность размышлений о ядерной катастрофе, Апокалипсисе
и смерти заострена в размышлениях Ж. Деррида, который утверждает равенство возможностей как говорить об угрозе ядерной катастрофы, так и воздерживаться от размышлений о ней. Ядерный
апокалипсис – «феномен, сущностной чертой которого является
его фантастический вербальный план, <…> с другой стороны, его
невозможно представить иначе, чем в фантастическом, условном
2
пространстве текста»
. Само осуществление ядерной катастрофы
кладет конец наррации, поискам причин и следствий исторического
процесса, версиям истории, памяти, человеческим смыслам.
В романе Гр. Свифта «Земля воды» рассказчик, школьный учитель истории Том Крик, моделирует разные версии истории, повествуя историю прогресса (возвышение Аткинсонов), историю
бесконечных возвращений (уроки о Французской революции),
эсхато логическую модель истории (библейские аллюзии). Все эти
модели представлены им как фабуляции, байки, существующие
для человека – «животного, которое взыскует смысла», человека,
бегущего в вымыслы от хаоса смерти и насилия. Один из учеников
Тома Крика не желает слушать «байки» о прошлом. Прайс – член
Холокост-клуба, и лицо его покрыто густым слоем белого грима,
который символизирует страх перед смертью «будущего» в ядерной
катастрофе. Ядерный апокалипсис становится символом произвола
универсума, реальности вне слов, откровением чистого ужаса, которому, создавая оружие смерти, служит сам человек.
Тема «фабуляции – байки» звучит и в главе «Уцелевшая» романа Дж. Барнса «История мира в 10 ½ главах». Героине, бежавшей на
необитаемый остров после ядерной катастрофы, снятся сны, в которых психиатры объясняют ей, что история с островом и ядерной
войной – выдумка, фабуляция, причиной которой является желание
1
Бодрийар Ж. Символический обмен и смерть. – М., 2000. – С. 47.
2
Derrida J. No Apocalypse, Not Now (full speed ahead, seven missiles, seven missives). – P. 23.
132
Личный травматический опыт и культурно-исторический контекст
уйти от мыслей о разрыве с мужем. Однако читатель так и остается
в неведении, какой из фрагментов («реальность» или «сон») считать
фабуляцией – все в тексте Барнса в равной степени текст. Последние
сентиментальные выражения надежды уцелевшей женщины чита-
ются как иронический экивок в сторону религиозной концепции –
текста о тексте Апокалипсиса, дарующего надежду на Спасение.
Тексты, помещенные в сборнике рассказов и эссе М. Эмиса
«Монстры Эйнштейна» («Einstein’s Monsters», 1987), – фабуляции, в
которых использовано множество клише научно-фантастической
литературы. Но все они рисуют ядерную войну как символ тотального страха, угрозу одновременно всегда присутствующую и почти
мистическую, наивысшее воплощение смерти – ее пугающую бессмысленность. Изображаемая в фантастической апокалипсической
литературе жизнь после взрыва, как и жизнь до него, семантически
уравнена страхом, отсутствием привычной временной перспективы, распадом связей, мутацией человеческого. Во всех текстах возникает феномен так называемого «ненадежного» рассказчика. А в
«Лондонских полях» Эмис борется с энтропией распада, создавая
1
сложные структуры short-circuit («короткое замыкание»)
. А Д. Томас в романе «Сфинкс» («Sphinx», 1986) предпочитает обернуть трагедию в карнавальный фарс.
Вместе с тем обнаруживается и другое: атомный апокалипсис теряет свою изначальную недоступность для сознания человека, свою
«unthinkability», перестает существовать как феномен сугубо символического плана, отказывается быть только образом страха неминуемой смерти. В литературе все большее место занимает этическая
перспектива в трактовке атомного апокалипсиса. Насмешник Эмис
считает невозможным шутить на тему ядерного оружия, неуместными – анекдоты об американском президенте, снимающем трубку,
чтобы позвонить в Москву и попросить об отзыве уже летящих ракет, и циничными – слова Брежнева, Рейгана и Картера о возможном
1
Интересен опыт американских писателей этого поколения. В «Ридли Уокер»
(«Riddley Walker», 1980) Р. Хобан противопоставляет этой несказуемой реальности
условное модернистское созидание нового мира через язык, способный реанимировать мир из стерильного пепла мира старого. В «Книге горения» (« e Burning
Book», 1989) М. Джи стремится создать образ ядерного апокалипсиса посредством
введения метаповествования и метафор, создающих образ тотального хаоса.
Глава 1
133
«риске». «Признаком победы ядерного оружия» для него становится
признание Г. Грина о том, что он никогда не задумывался над переменами в послевоенном мире. В спорах со своим знаменитым отцом
Кингсли Эмисом об угрозе ядерной катастрофы Эмис-младший напоминает, «что на протяжении 100 лет мира после поражения Наполеона
в 1815 г. не было ни одной глобальной войны. Защита уже разрушает-
1
ся изнутри»
. Так Эмис говорит о преступном забвении ужасов войны. Неслучайно и то, что ядерная катастрофа в его футуристическом
рассказе «Бессмертные» (« e Immortals») назначена на 2045 год – сто
лет спустя после бомбардировки Хиросимы и Нагасаки.
Любопытны размышления С. Коннора: «Существует крепкая
связь между потенциальным разрушением мира в результате ядерной катастрофы и уже свершившимся фактом массового уничтожения людей в истории – Холокостом евреев Второй мировой. И эта
связь еще более очевидна благодаря тому, что оба события названы
2
“Холокостом”»
. Замалчивание правды о ядерной угрозе, угроза массового уничтожения невинных так же аморальны, как и замалчивание самых страшных событий истории человечества – фабрик смерти концентрационных лагерей и стирания с лица земли Хиросимы и
Нагасаки. Обращение к истории, ее реинтерпретация в постмодернистском романе оказывается не столько игровым приемом, сколько необходимостью соотнести немыслимый в своей чудовищной
бесчеловечности опыт истории с таким же немыслимым и на сей
раз окончательным проектом будущего. И, наконец, мотив атомного
апокалипсиса уже в 1980-х начинает трансформироваться в мотив
мутации человека и культуры, не менее страшного исчезновения
человека. Если роман 1980-х создавался в исторической ситуации,
когда память о войне во Вьетнаме и Холодной войне формировала
основной вектор общественных тревог, то роман рубежа веков замещает атомный апокалипсис мирным апокалипсисом генной инженерии, миром клонов. Однако уже в 1987 году, называя свой сборник
«Einstein’s Monsters», Эмис говорит о том, что обращается не столько
к теме «ядерного оружия, сколько к современному человеку»: «Мы –
3
Эйнштейновы монстры, уже не совсем люди, уже нет»
1
Amis M. Einstein’s Monsters. – P. 14.
2
Connor S. English novel in History, 1950–1995. – P. 201.
3
Amis M. Einstein’s Monsters. NY, Author‘s note.
. Современ-
134
Личный травматический опыт и культурно-исторический контекст
ный мир «болен» лучевой болезнью, «паталогией ядерного века»1.
Эссе «Способность мыслить» начинается и завершается не интеллектуальным, а физиологическим ответом миру страха – тошнотой.
В романе американца К. Воннегута «Галапагосы» («Galapagos», 1985)
появляются мутанты с плавниками и крохотным мозгом, в романе М. Джи «Книга горения» (« e Burning Book», 1989) возникает
лейтмотивный образ распада на телесные фрагменты и мутации.
М. Эмис в своих новеллах показывает, как страх перед ядерной катастрофой уже отравляет человеческий дух. Мутантами, не знающими цену человеческой жизни, называет герой рассказа «Буяк и сила»
(«Bujаk and the Strong Force», 1987) парней, заснувших в доме, где
они только что изнасиловали и убили трех женщин. Убийцы из новеллы – генетическая мутация постядерной эпохи. Вопреки утверждениям Э. Кенни и многих других политиков о разумной ядерной
войне, Эмис показывает, что современный «монстр Эйнштейна» с
легкостью уничтожит человечество, «живущее на Манхэттене ракет», не задумываясь, просто нажав на кнопку. Мотив «лучевой болезни», часто наследственной, появится в четырех из пяти рассказов
сборника и в романе «Лондонские поля».
Как ни странно, апокалипсические мотивы латентно присутствуют и в прозе К. Исигуро, ставшего известным как мастер непрямого
высказывания. Но обратим внимание, что психологический подтекст в первом романе Исигуро «Смутные очертания холмов» («Pale
View of Hills», 1982) входит в реляции с мотивом атомного апокалипсиса, тогда как последний – «Не оставляй меня» («Never Let me Go»,
2005) – вводит мотив клонирования.
В «Смутных очертаниях холмов» рассказ ведется от лица давно
живущей в провинциальной Англии японки Эцуко. Память рассказчицы будто произвольно обращается к событиям 1946 года, времени,
когда она еще не покинула Нагасаки. Рассказ Эцуко, в который, вопреки воле героини, прорываются болезненные воспоминания и образы, указывает и на невозможность вербального эскапизма. Эцуко,
ни разу не говоря о бомбе, бежит от страшных воспоминаний, но ее
судьба, как и судьба будущих поколений, предрешена: старшая дочь
повесилась, младшая не желает иметь детей.
1
Bigsby Ch. Martin Amis interviewed by Christopher Bigsby // Bradbury M., Cooke J.
(Eds.). New Writing. – L., P. 169–184.
Глава 1
135
Последний роман Исигуро – «Не оставляй меня» – эксплуатирует
клише научно-фантастической литературы. В нем мир увиден глазами
молодой женщины Кэти, клона, предназначенного для донорства. Клоны лишены возможности выбора, как лишены отца, матери и надежды на обретение собственной семьи. Герои озабочены поиском своего
«двойника», человека, давшего генетический материал для их создания. Этот полумифический «двойник» замещает традиционные фигуры матери (так как клон произведен от него) и ребенка (так как клон
жертвует собой ради него). Тотальная разомкнутость этой связи – ведь
ни один из героев так и не видит своего «двойника» – демонстрирует
отсутствие самой идеи любви. Кстати здесь вспомнить о названии «Не
оставляй меня». В романе есть пронзительная сцена воспоминаний
детства: маленькая Кэти танцует под песню «Не оставляй меня», воображая себя матерью с лежащим на руках ребенком. В этом образе – тоска по неосуществимой любви, воплощенной в безграничной материнской любви к ребенку. Кэти не была ребенком, не будет и матерью.
Именно клонирование человека с целью репродукции орга-
нов стало самым злободневным сюжетом последних десятилетий.
Подчеркнем интересующий нас аспект: речь не идет о «случайной»
жертве – жертвенность клона запрограммирована и оправдана си-
1
стемой, показанной в научно-фантастических романах
1
Проблему клонирования человека еще в 1932 году поставил Олдос Хаксли в своем
знаменитом романе «О дивный новый мир» («Brave New World»). Из современных романов на эту тему выделим следующие романы английских и американских авторов:
Наоми Митчинсон «Выход Три» («Solution ree»); Ира Левин «Ребята из Бразилии»
(« e Boys From Brazil»); Кейт Вильгельм «Там, где птицы поют на закате» («Where
Late the Sweet Birds Sang); Милдред Эймс «Анна и власть бесконечности» («Anna to
the In nite Power»); Линда Джой Синглтон «Регенерация» («Regeneration»); Кэтрин Ласки «Раскол звезды» («Star Split»); Мэрилин Кей «Возвращение совершенных девушек»
(«Return of the Perfect Girls»); Энтони Хоровиц «В упор» («Point Blank»); Нэнси Фармер
«Дом скорпиона» (« e House of the Scorpion»). В основе художественного замысла
лежат вопросы, широко обсуждаемые в обществе. Среди них: евгеника как средство
контроля и отбора населения, методов управления в тоталитарном обществе; противопоставление репродукции и секса; новые репродуктивные технологии и генный инжиниринг (генная терапия и клонирование органов для трансплантации); этические
вопросы клонирования; влияние феномена клонирования на картину мира будущих
поколений; распространение практики, связанной с принятым в семье решением о
рождении ребенка с целью использования его генетического материала для старшего
больного ребенка; вопросы различий и идентичности как фундаментальных для личности; последовательное разрушение семейных моделей в результате клонирования.
, отнюдь не
136
Личный травматический опыт и культурно-исторический контекст
безразличных к философско-антропологическим и этическим вопросам.
В той или иной степени романы отражают накал размышлений об
этических вопросах клонирования. Известна полемика вокруг вопроса о клонировании детей («cloning-to-produce-children»). Среди «фундаментальных этических проблем» – проблема индивидуальности
и идентичности, причастности семье, этика экспериментирования,
влияние феномена клонирования на общество. Романы озвучивают
эти вопросы: Что значит быть клоном? Что значит не иметь семьи,
матери, отца? Не иметь возможности создать свою семью? Что значит
быть созданным для «особых целей»? Есть ли у клона душа? Все эти
вопросы – корневые в определении человека, его идентичности.
В романе «Не оставляй меня» герои-клоны духовно развиты
настолько, чтобы принять свою «миссию» – в буквальном смысле
пожертвовать собой, «отстегнуть органы». В лучших традициях
либерального образования детям-клонам говорят о том, что они
«особенные», и у них есть «миссия». Особо интересно, что некоторое время герои надеются, что при наличии творческих способностей и духовных уз, связывающих влюбленных друг в друга, им
даруют «отсрочку». Важно, что способности к творчеству и любви
выступают как яркие знаки личностного духовного начала, челове-
ческого начала. В сущности, герои надеются, что если они докажут,
что у них есть душа, они станут людьми и получат право на жизнь.
Исигуро заостряет эту тему, доводя ее до гротеска – «человечность»
клонов осуществляется через «миссию», принятую ими необходимость пожертвовать собой – донорство. Трансплантация становится буквальной и осознанной жертвой.
И вновь проблематика романа оказывается шире заявленной
рамками жанра. Мир, в котором создается фабрика по производству уже добровольных смертников, – мир апокалипсический, и в
нем уже не осталось надежды на спасение человека.
Глава 1
137
1.5. ИСПОВЕДЬ О ГРАНИЦАХ
ЛИТЕРАТУРНОГО ЭКЗИСТЕНЦИАЛИЗМА
«Жизнь – это сплошная утрата, все мы теряем отца,
мать, молодость, волосы, красоту, зубы, друзей, любовь,
форму, рассудок, жизнь. Теряем, теряем и теряем. Пожалуйста, заберите жизнь».
М. Эмис. «Деньги»
«Экзистенциалисты просто определенным условным
и символическим образом оформляют непосредственные
ощущения, порождаемые реальным общественным процессом в людях, и сообщают их друг другу и публике так
же непосредственно, как это делают птицы, перекликающиеся на ветках; они как бы обмениваются сигналами и
шифрами: «экзистенция», «раскрытость бытия», «подлинность», «страх», «заброшенность», «другое» и т. д. –
магические слова понятного им обряда!».
М. Мамардашвили
Постмодернистской деконструкции не избежал и литературный
экзистенциализм, ныне опознаваемый как готовая формула, во
многом эстетизированная в романной саморефлексии на заданные
темы смерти, свободы выбора, опыта, подлинности. «Экзистенциальное “Я” абсолютно одиноко … Оно страдает от Angst, и свершает
свой выбор в апокалипсическом настоящем современного мира…
Оно знает, что отныне всегда будет находить себя в пограничной
1
2
1
Эмис М. Деньги. – М., 2002. – С. 371–372.
2
Мамардашвили М. Категория социального бытия и метод его анализа в экзистен-
циализме Сартра // Сб. Современный экзистенциализм. – М., 1966. – С. 149–205.
138
Личный травматический опыт и культурно-исторический контекст
ситуации обнаженным до сущности»1 – не без иронии писала еще
А. Мердок.
Английские писатели послевоенного поколения К. Уилсон,
А. Мердок, Дж. Фаулз, У. Голдинг, испытавшие влияние экзистенциальных концепций Ж.-П. Сартра, С. де Бувуар, А. Камю, М. МерлоПонти, Г. Марселя, С. Вайль, тем не менее, часто признавали скепсис
2
соотечественников в отношении континентальных идей
. Известное
противопоставление английской философии эмпиризма и современной французской экзистенциальной философии как «традиции»
и «невроза», возникшее в философских эссе Мердок, само по себе
симптоматично. Понятия «бытия» и «сознания», крайне неохотно
развиваемые в английской философии, становятся фундаментальными в экзистенциальной концепции, в особенности, концепции
Сартра, возводящего феноменологию сознания в абсолют. Экзистенциальный герой, погруженный в саморефлексию, бесконечно
демонстрирует свой опыт, но не способен вырваться за пределы собственного эго. Он подобен «невротику, стремящемуся излечить себя
3
мифом о самом же себе»
.
Но не только «невротичность» экзистенциального героя оказывается объектом иронии английских романистов. Эстетизация
«субъективности» в слове, нарочитое «субъективно-личное» расследование структуры переживаний и необходимость признания «эти-
4
ческой действительности»
порой ставятся под сомнение и противопоставляются жизненному опыту, данному как эмпирический опыт
страдания.
1
Murdoch I. e Sublime and the Beautiful Revisited // Conradi Peter, ed. Existentialists
and Mystics: Writing on Philosophy and Literature. – NY, 1999. – P. 268–269. См. также классическую работу Пассмор Д. Сто лет философии / Пер. с англ. – М., 1998. –
496 с.
2
См. А. Мердок, помещенные в сборник «Existentialists and Mystics: Writing on
Philosophy and Literature». – NY, 1999 (“Existentialist Political Myth”; “Vision and Choice
in Morality”). См. также классическую работу: Пассмор Д. Сто лет философии.
3
Murdoch I. e Sublime and the Beautiful Revisited // Conradi Peter, ed. Existentialists
and Mystics: Writing on Philosophy and Literature. – NY, 1999. – P. 268.
4
«Единственная действительность живой личности – это ее собственная этическая действительность. Настоящая деятельность для нее – не внешняя активность,
а внутреннее решение» (Коссак Е. Экзистенциализм в философии и литературе. –
М., 1980. – С. 54).
Глава 1
139
Следует признать, что все вышесказанное относится к упро-
щенческим трактовкам французских экзистенциалистов. Как
мы увидим далее на примерах исповедальных романов Эмиса и
Макьюэна, экзистенциальная концепция профанируется в ее литературной формульности, но оказывается удивительно созвучной
взглядам англичан, эмпириков и постмодернистов, когда речь идет
о грубой онотологии факта, реальности опыта, не поглощаемой никаким набором рациональных функций.
Первый роман Мартина Эмиса «Записки о Рейчел» (« e Rachel
Papers», 1973) – роман пародийный в отношении экзистенциальной
проблематики и риторики саморефлексии. И то, и другое эстетизировано до крайности. Герой романа Чарльз Хайвей желает испытать
погружение в экзистенциальный опыт исповеди о взрослении.
Его подробное описание собственной внешности и размышления
об имени, данные на первых страницах романа, завершаются «исповедальным заданием». Травматический опыт разрыва с девушкой
по имени Рейчел до комизма прямолинейно диктует логику исповедальной интенции: «… она вовремя ушла. Теперь нужно красиво,
как подобает случаю, все обставить и заново пережить последний
этап юности. Ведь что-то со мной определенно произошло, и я горю
1
желанием узнать что именно»
. Воскрешение диалектики самопознания в «письме» Чарльз приурочивает к собственному двадцатилетию. Экзистенциальный опыт как опыт подлинного бытия сознания профанируется, становясь текстом-эрзацем.
«Текстоцентрическую» трактовку романа по-разному развивают
ряд критиков. К примеру, Н. Брукс подчеркивает значение литературного опыта для Чарльза, из-за-которого герой остается отчужденным и по отношению к самому себе и по отношению к другим
В этом, по мнению исследователя, социальный пафос Эмиса. Дж. Дидрик указывает на то, что Эмис делает из саморефлексии комедию
Исследование Б. Проскурнина выявляет «сложное художественное
1
Эмис М. Записки о Рейчел. – СПб., 2005. – С. 7.
2
Brooks N. ‘My Heart Really Goes Out of Me’: e Self-Indulgent Highway to Adulthood
in e Rachel Papers // Martin Amis: Postmodernism and Beyond / Ed. by G. Keulks. –
NY, 2007. – P. 9–21.
3
Diedrick J. Understanding Martin Amis. – Columbia, South Carolina, 1999. – P. 20–31.
2
.
3
.
140
Личный травматический опыт и культурно-исторический контекст
взаимодействие исповедального и комико-сатирического начал»1
в романе, демонстрирующем многочисленные признаки саморефлексивного повествования. Сам Эмис, комментируя образ Чарльза в интервью, представляет его как «начинающего литературного
критика, а не писателя», как человека, использующего литературу в
2
«дурных целях»
. В образе Чарльза воплощены все погрешности, которые присущи критику, оторванному от реальной жизни. Примечательно, что экзаменующий Чарльза оксфордский преподаватель –
авторская маска в тексте.
По нашему мнению, текст романа Эмиса, представляющий собой
развернутую «исповедь с оглядкой», дает возможность говорить о
крайне неспонтанном конструировании условных и, что особенно
важно, вторичных архитектонических моделей. Кажущиеся разрозненными «записки» о Рейчел (именно под таким названием роман
представлен в русскоязычном переводе) складываются в формы
опознаваемых литературных прецедентов. Контроль над спонтанностью исповедального дискурса выражается в гипертрофированном стремлении соответствовать наиболее уместным, по мнению
Чарльза, образцам экзистенциальных рефлексий.
Среди них есть и важнейшие ингредиенты философского «возмужания» героя – сведенные до клише мотивы экзистенциального
романа: «Последующие три недели можно назвать Упадком, или
обыкновенной деградацией… читал литературу тошноты, меланхолии и абсурда – Сартра, Камю, Джойса. … старательно избегал
мытья, культивировал бессонницу, не чистил зубы… обрек свои
ноги гниению заживо; я пестовал зловонное дыхание и разил им без
промаха… и каждое утро просыпался, объятый ужасом. Взросление
3
давалось мне нелегко»
. С философской инициацией и взрослением
также связана отсылка к знаменитому «Письму к Отцу» Кафки, аналог которого пишет Чарльз.
Сюжет исповедального повествования Чарльза, формально при-
вязанный к некой подшивке, или «досье», на Рейчел, потребовал
1
Проскурнин Б. M. Жизнь как текст и текст как жизнь в романе Мартина Эмиса
«Записки о Рейчел» // Вестник Пермского университета. – Российская и зарубежная
филология. – 2008. – Вып. 5 (21). – С. 40–48.
2
Ha enden J. Novelists in Interview. – L.; NY, 1985. – P. 9–10.
3
Эмис М. Записки о Рейчел. – С. 200.
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]