Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Английский исповедально-философский роман 1980–2000. Монография
.pdf
Глава 3
261
прошлому у Набокова. «Самое ужасное в этом пронзительном изображении отчуждения то, что оно правдиво. “Безутешные” заставляют увидеть в ностальгическом изображении прошлого à la Nabokov
надуманную литературой красивость. В жизни, увы, мало утешения
1
для тех, кто знает боль оставленности»
, – проницательно замечает один из рецензентов романа. Но при всей близости Исигуро к
экспериментальным повествовательным формам, напоминающим
модернистские, их отличие в том, что сама наррация, творческое
воссоздание прошлого, не приносит эстетической завершенности,
будто восстанавливающей связь в хаосе жизни. В постмодернизме
нет веры в спасение словом и творчеством. Боль, в какую бы форму
она ни облекалась, остается «стеклянными страстями».
Для рассказчиков романов Исигуро раны прошлого неизменно
сопряжены с болью и стыдом, настолько разрушительными для иллюзорной реальности, в которой они живут, что вербализация воспоминаний каждый раз принимает преобразованные формы. В повести «Смутные очертания холмов» память о вине прорывается в
снах, в романе «Художник уплывающего мира» преследует рассказчика запахом сгоревших картин, в «Остатке дня» – настойчивым
возвращением к дисциплинирующей «английской сдержанности».
По признанию автора, язык рассказчиков в его романах «особым образом подавляет истинный смысл происходящего, стремится скрыть
2
его, делая будто недоступным для слов»
. Вялое и непоследовательное изложение фабулы у Исигуро обнаруживает «ложную» логику,
тогда как неожиданные возвращения образов, слов, ситуаций выводят на поверхность тщательно скрываемые болезненные открытия.
Так, особая событийность романов Исигуро связана с мучительным
обнажением раны и трансформацией страдания.
Любопытно, что само рассказывание начинается с болью. Счастливая память для героев Исигуро оказывается утраченной навсегда. Большинство героев – сироты в прямом значении этого слова,
либо сироты фигуральные. И сиротство это дано не как личностная
ущербность, но, как забвение райской полноты мира, способности к
спасительному для души анамнезису о потерянном рае.
1
Todd T. Down and Out in Central Europe // Austin Chronicle. – 7 June 1996. – P. 32.
2
Vorda A., Herzinger K. An Interview with Kazuo Ishiguro // Mississippi Review. – 1991. –
Vol. 20. – P. 136–137.
262
Экзистенциальные аспекты исповедального слова...
Эцуко из романа «Смутные очертания холмов» потеряла родителей при бомбежке Нагасаки (о чем упоминается лишь вскользь),
Сашико осиротела в это же время в Токио; постоянно акцентируется утрата
дома в сюжетных ситуациях с Кайко и Ники. Не имеют
родителей Бэнкс, Сара и Дженнифер из романа «Когда мы были сиротами» («When We Were Orphans», 2000). Рассказчик из «Безутеш-
1
ных» – пианист Райдер
, гастролирует по миру, каждый раз надеясь
обнаружить в зрительном зале отца и мать. Да и город, в который он
попадает, предстает местом тотального человеческого отчуждения
и богооставленности. А в последнем романе Исигуро «Не оставляй
меня» («Never Let Me Go», 2005) повествование ведется от лица клона, изначально лишенного и родителей, и отчего дома.
Мотив забвения счастливого прошлого проходит буквально через все романы Исигуро. Воспоминания начинаются с момента распада семейной идиллии, переезда, утраты родины. Таким образом,
сама память начинается с раны, чувства собственного сиротства
в мире, положения вне дома и семейных связей.
Так называемая «спонтанная память», прочно ассоциируемая
с методом Пруста, у Исигуро функционирует сходным образом:
от неожиданного столкновения с предметом автоматически запускается та ее часть, которая до тех пор вымарывалась из сознания
героя. Но будто бы сходная триада: поиски идентичности – восстановление памяти через рассказ – восстановление полноты
мира рассказчика – у Исигуро представлена с принципиально другим исходом. И Пруст, и Набоков в своем Я-повествовании (IchErzaehlung), пронизанном автобиографизмом, воскрешают мир
прошлого, опредмечивая его, учреждая его в слове и таким образом связывая воедино дискретные фрагменты памяти, они возвращают миру сознания искомую полноту. Для рассказчиков Исигуро существует лишь тот мир, до которого нет памяти о гармонии,
фрагменты воспоминаний не способны составить вербальный
аналог прошлого, они все так же знаменуют начало необъяснимой
трагедии, не оправдывая ее и не смягчая боль.
1
Имя Райдера значимо (Rider – англ. «всадник, ездок, пассажир»), оно акцентирует
характерное положение героя «на дороге» домой, в мир прошлого, к обнаружению
собственной идентичности.
Глава 3
263
Неожиданно увидев старую ржавую развалину, рассказчик «Без-
утешных» опознает в ней остатки семейного автомобиля: всплывают подробности детских игр с солдатиками на заднем сиденье машины, воспоминания об отце и матери, лужах и подъездной аллее – и
рассказчика охватывает полная безмятежность. Но тут же Райдеру
вспоминается одна из, казалось бы, счастливейших семейных поездок, смысловым эпицентром которой становится болезненное понимание мнимости семейной идиллии: «…я не сомневался, что с минуты на минуту какая-нибудь, пусть самая незначительная, деталь
укажет старушке на ее чудовищное заблуждение, и в страхе ждал
того момента, когда она застынет перед нами, пораженная ужасом».
Знаменательно и продолжение: «Сидя в старом автомобиле, я пытался припомнить, чем закончился тот день, но вместо этого мне на
ум пришел другой – с проливным дождем… Дома вспыхнул скандал
1
… отец… бесцельно побрел по дороге и исчез из вида»
.
Странным образом в сознании героев запечатлеваются только те
события прошлого, которые связаны с переживаемым страданием.
В одном из эпизодов романа «Когда мы были сиротами» рассказчик вспоминает детскую забаву: «Мы с мамой играли в пятнашки
на лужайке… Забыл уже, кто из нас в конце концов победил, но до
сих пор помню, как злился на нее и чувствовал, что по отношению
2
ко мне свершилась чудовищная несправедливость»
. Другой эпизод
«счастливых» воспоминаний также связан с болью, хоть и воображаемой. Бэнкс, герой романа «Когда мы были сиротами», попадает в
дом, который напоминает ему дом его шанхайского детства. Следуя
внутренним взором за изгибами давно не существующей лестницы,
он неожиданно заглядывает в прошлое: «И память постепенно стала
возвращаться, память о том периоде моего детства, когда я обожал
вихрем слетать вниз по этой лестнице… и приземляться на мягкую
банкетку, стоявшую неподалеку». Далее следует воспоминание о запретах матери и, наконец, в сознании рассказчика всплывает тот
день, когда, совершив свой любимый трюк с банкеткой, он «начал
изображать боль», и с тех пор «никогда не пытался приземлиться на
3
. Именно боль, даже фиктивная, венчает воспоминания.
нее»
1
Исигуро К. Безутешные. – СПб., 2001. – С. 339.
2
Исигуро К. Когда мы были сиротами. – М., 2002. – С. 199.
3
Там же. – С. 189.
264
Экзистенциальные аспекты исповедального слова...
Подобным образом организованы многочисленные эпизоды из
других романов автора, в которых деталь интерьера, неожиданно
попавший в поле зрения предмет разворачиваются в эпос «утраченного времени», без надежды на время «обретенное».
Ситуации максимального эмоционального напряжения, связанные, прежде всего, с болью, которую не желает обнажать рассказчик, болью, прорывающейся не вербальными знаками, а будто бы
спонтанно возникающими в памяти образами, во многих романах
Исигуро маркированы появлением музыкальных предметов. Рассказчица Эцуко из романа «Смутные очертания холмов», недавно
пережившая самоубийство дочери, неожиданно вспоминает, как
когда-то, почти сорок лет назад в Нагасаки, отец ее мужа вздумал
практиковаться в игре на скрипке. Позже станет ясно – Огата-сан
переживает сложности во взаимоотношениях с сыном. Именно он –
образ из прошлого – напоминает Эцуко о том, как сама она предавалась безумной игре на скрипке долгими ночами. Так отзовется в
памяти Эцуко страшная личная катастрофа – потеря семьи во время
бомбардировки Нагасаки, о которой упоминается лишь вскользь.
В день исчезновения матери рассказчика из романа «Когда мы
были сиротами» мальчика выманивают из дома обещанием купить
аккордеон; определяющий судьбу разговор с возлюбленной проходит
в маленьком магазинчике, в витрине которого выставлен фонограф.
Но эти всплывающие в сознании рассказчиков эпизоды прошлого мнимо метонимичны. Исполнение музыки – выражая страдание – становится средством ухода от подлинного источника боли,
облегчением. Обиженный внук рассказчика из романа «Художник
уплывающего мира» садится у закрытого пианино и начинает водить руками, будто играя. В романе «Безутешные» все инструменты
прекрасно настроены, под их звуки безутешные жители города, да
сами исполнители находят временное успокоение – катарсис, приносящий облегчение, но не снимающий боль. Воспоминание же о
подлинной безмятежности возникает в романе при мысли о сломанном пианино, а все прочие предметы, связываемые с музыкой (от
радио до дирижерской палочки), так или иначе фигурируют в пронзительном эмоциональном контексте. Идея исполнения музыки как
облегчения боли
ческом эпизоде романа пианино помещается
доводится до гротеска, когда в почти сюрреалисти-
в кабинку уборной.
Глава 3
265
Исповедальность находит выражение, как уже приходилось го-
ворить, и в характерном приеме двойничества персонажей. В романе Исигуро «Безутешные» дается несколько групп персонажей-
1
двойников Райдера
. Рассказывая истории горожан, с которыми, по
его собственным словам, он не был знаком, Райдер выказывает поразительную осведомленность. Очевидно, что, подробно изображая
события детских и юношеских лет своих «героев», Райдер включает
в их биографии фрагменты своих болезненных воспоминаний. Так,
выделяется ряд предметных мотивов, маркирующих детство и самого Райдера, и его сына Бориса. Это настольные игры, в которые не
желает играть отец, предпочитая общению с сыном газету; игра в
солдатики на полу детской; блюда, связанные с семейными праздниками; определенный интерьер дома, в котором некогда жила семья.
Эти мотивы, возникая одновременно в отношении прошлого Райдера и настоящего его сына, указывают на двойничество персонажей,
обнажая и болезненность навязчивых воспоминаний, прорывающихся через кордон спасительного беспамятства, и неизбежность
утрат и сиротства как модели человеческой судьбы.
Весьма вероятно также и то, что рассказ Райдера – читаемый нами
роман «Безутешные» – своеобразное вербальное воплощение не исполненного им обещания выступить перед горожанами с речью о
кризисе в культуре и виртуозным исполнением фортепианного концерта. Обратим внимание на будто бы проходное критическое высказывание Райдера: «…Нелюбовь к интроспективным интонациям,
признаком которой чаще всего является избыток унылых каденций.
Пристрастие к бессмысленному соединению надерганных отовсюду
отрывков. А на более личном уровне – мегаломания, спрятанная под
2
скромной и мягкой манерой исполнения…»
оценка героя полна психологической рефлексии
1
Также см. об этом Lewis B. Kazuo Ishiguro. – Manchester, 2000; Petry M. Narratives
of Memory and Identity: e Novels of Kazuo Ishiguro. – Frankfurt, 1999; Sha er B.
Understanding Kazuo Ishiguro. – Columbia, 1998.
2
Исигуро К. Безутешные. – С. 263.
3
Напомним: «Каденция (итал. cadenza, от лат. cado – “падаю, оканчиваюсь”) (каданс), 1) Гармонич[еский] или мелодич[еский] оборот, завершающий музык[альное]
построение и cообщающий ему большую или меньшую законченность. 2) Виртуозный сольный эпизод в инстр[ументальном] концерте, как бы свободная фантазия
на его темы» (Советский энциклопедический словарь. – М., 1990. – С. 526).
. Музыкальная само-
3
.
266
Экзистенциальные аспекты исповедального слова...
Буквально каждая позиция Райдера может распространиться
на роман в целом. Так, «нелюбовь к интроспективным интонациям» – старательное затушевывание Райдером своей жизни, его ам-
незия, его фрагментарно представленное прошлое. Желание забыть,
уйти от своих ран, заставляет Райдера всеведущим оком выхватывать картины из жизни других безутешных – Хофманов, Бродского,
Софи, Бориса, Густава. «Бессмысленно надерганные отовсюду отрывки» поразительным образом высвечивают его личную историю,
становятся унылыми каденциями его «сольной партии».
Так, выделяются персонажи, наиболее точно указывающие на
некоторые факты биографии, надежды и страхи Райдера. Молодой
Стефан, Хофман, Кристоф, Бродский представляют собой проекции
Райдера в прошлом или в будущем. Однако какими бы ни были вариации темы, за ними точно следует «унылая каденция» краха иллюзий, одиночества и безутешности.
Стефан Хофман, молодой пианист, мечта которого вернуть в его
разрушенную семью гармонию взаимопонимания, тщетно надеется
на то, что его талантливое исполнение на концерте в четверг восстановит утраченную любовь. Однако родители, уверенные в его провале, не считают возможным дослушать виртуозную игру юноши. Стефан планирует уехать из города и продолжать музыкальную карьеру.
Рассказ о Стефане показывает основную траекторию судьбы Райдера: отчуждение родителей; миссия ребенка, считающего себя в силах
восстановить любовь тем, что избирает путь профессионального
совершенствования; неудача; новый виток изоляции. В мозаичной
картине личных воспоминаний Райдера – скандалы в семье, ощущение дисгармонии и стремление исправить ее, заставив родителей
гордиться собой. Вот почему Райдер уверен, хотя эта уверенность
ни на чем не основана, что родители приедут, чтобы услышать его
исполнение на концерте в четверг. Воображению героя открывается
«сказочная» картина появления родителей в великолепном экипаже.
Личная миссия Райдера, как и Стефана, – восстановить любовь при
помощи музыки, исцелить «раны» прошлого, обрести дом.
Кристоф, отвергнутый местным обществом дирижер, долгие
годы пользовавшийся любовью публики благодаря музыке, демонстрирует связь между поклонением музыканту и возможностью
иметь дом (в прямом и переносном смысле слова). Крах Кристофа,
Глава 3
267
в понимании Райдера, – одно из страшных прозрений об утрате последней надежды на обретение дома. Крах музыкальной карьеры –
одно из предвидений окончательного краха потери себя.
И, наконец, Бродский – дирижер, местный пьяница и дебошир
(в некоторых деталях его портрет совпадает с портретом Райдера),
стремящийся восстановить все утраченные связи. И его выступление на концерте в четверг заканчивается провалом, как, увы, разрушаются его надежды на объединение с возлюбленной, пожилой
1
мисс Коллинз
.
Сюжетные повторы заметны именно сквозь призму главной темы
«Безутешных». «Унылые каденции» – завершения – неизменно повторяют тотальную неудачу всех без исключения героев романа. После памятного концерта Коллинз отказывает в утешении Бродскому;
миссис Хофман оказывается непримиримой к мужу, финальная сцена прощания Софи и Бориса с Райдером показана как окончательный разрыв, Густав умирает, так и не поговорив с дочерью, а Райдер
так и не дожидается приезда родителей в город. Практически каждый герой романа ищет утешения со стороны возлюбленных и/или
вознаграждения в сфере профессиональной. Однако судьба жителей
этого безымянного города – оставаться безутешными, неудовлетворенными, в постоянном поиске того, что обрести невозможно.
Сам Исигуро в одном из интервью отмечает: «Я совершенно со-
знательно и не раз использовал технику сна. Но, признавая это,
я продолжаю считать, что чужие сны всегда кажутся скучными. Отчасти это так, потому что в мире, в котором потенциально может
произойти что угодно, ничто не имеет смысла. То, что действительно важно, должно иметь какой-то закон, такие же правила, что и
в реальном мире. Именно они помогают поддерживать связность
(consistency). Конечно, это не те законы, что управляют реалистической прозой. Но я хотел бы, чтобы после первоначального замешательства читатель почувствовал, что в романе новые правила
2
(new laws)»
.
Связанные с предметным миром лейтмотивные цепочки, органи-
зуют суггестивный фон, так же вступая в реляции с темой. Приме-
1
См. об этом Lewis B. Kazuo Ishiguro; Sha er B. Understanding Kazuo Ishiguro.
2
Krider D. O. «Rooted in a Small Space»: An Interview with Kazuo Ishiguro // e Kenyon
Review. – 1998. – Vol. 20. – P. 152.
268
Экзистенциальные аспекты исповедального слова...
чательно и то, что аномалии сюжетного времени могут быть рассмотрены и как постоянная развертка прихотливого сновидения, и как
проглядывающая «круговая динамика», о которой неоднократно
упоминается на страницах романа. Согласно писателю: «Вместо использования более традиционных методов, таких как ретроспективный показ, благодаря которому, вы погружаетесь в жизнь персонажа в тот или иной момент прошлого, здесь вам приходится видеть
героя на фоне одного итого же «пейзажа», в котором все является
1
выражением его прошлого или страхами будущего»
.
Таким образом, кажущийся хаос времени укладывается в различимые временные круги, показывая специфику мышления Райдера,
возвращающегося мыслями к ситуациям собственного прошлого
через выдуманное прошлое других. Более того, здесь вновь обнаруживается реляция с темой безутешности в ее общечеловеческом трагедийном звучании. Ситуации прошлого неизменно повторяются в
настоящем и уже зачаты в будущем. Отчуждение между родителями
и ребенком, заставившее Райдера искать забвения в музыкальной
карьере – сюжет разворачивающегося перед ним сейчас (в моменте «настоящего») драматического разрыва между Стефаном и его
неумолимыми родителями. Упоминание о «критическом возрасте
воспоминаний» Бориса – девять лет – и многие другие детали, будто бы «списанные» с детских лет самого Райдера, свидетельствуют
о неизбежном воспроизведении ситуации в будущем. Во всех трех
случаях акцентируется травма, полученная ребенком и ведущая ко
все новым виткам «порочного круга».
«Круговая динамика», то, что в случае системы персонажей было
моделированием сходных групп, а в случае предметного мира проявлялось в виде повторяющихся мотивных цепочек, на уровне организации пространства предстает как лабиринт.
Принцип лабиринта, новые возвращения к тем же отрезкам пути,
или новым вариациям темы дан также суггестивно. Не менее трех
раз Райдер оказывается в ситуации кружения (на приеме, в поисках
квартиры, находясь в трамвае, курсирующем по кольцевой). Как и
во всяком лабиринте, Райдер наталкивается на тупики (один из них
«реально существующий» тупик в центре города, перед театром, где
Райдер должен исполнить свой концерт), что неизменно возвращает
1
Krider D. O. «Rooted in a Small Space»: An Interview with Kazuo Ishiguro.
Глава 3
269
нас к теме невозвратности в счастливое прошлое. Примечательно и
то, что пространство города N центральной Европы замещается на
пространство знакомых Райдеру английских мест (в сознании героя
вдруг возникают дом тети, манчестерская гостиная и пр.). И более
того, среди горожан с преимущественно скандинавскими или чешскими именами появляются англичане, старые приятели и друзья
детства Райдера (Джеффри Сондерс, Фиона Робертс).
Но лабиринт одновременно дает надежду и ее отнимает: найти в
этом пространстве дом и семью Райдеру не удается, вместо этого он
находит театр, в стенах которого звучит музыка, не способная принести настоящего утешения. Финальный эпизод романа – поездка
Райдера на трамвае, маршрут которого пролегает по кругу – своеобразная символическая картина неизменного человеческого удела:
надеяться и оставаться безутешным. Исигуро, по-видимому, показывает неизбывность страданий человека, неизбывность его чаяний
любви и понимания, гармонии и покоя. Ни один из героев романа
не обретает желанного воссоединения с любимыми. Бродский так и
не добивается понимания Миссис Коллинз, Хоффман так и не обретает жену, Хоффман-сын – признания родителей, разрушаются и
призрачные мечты Софии и Бориса о доме. Райдер так и не сыграл
своего самого главного концерта, того, на котором бы присутствовали его родители. Именно поэтому он продолжает бежать от своего
понимания фатальной безутешности – он продолжает гастролировать, веря и надеясь, но находясь все в том же круге tour.
Немаловажно то, что личная история Райдера, сквозящая в музы-
кальных каденциях – историях Хофмана, Бориса, Кристофа – история
утраты личных связей, надежды на их восстановление и понимание
фатальной обреченности человека на одиночество, соотносится в
романе с кризисом в общественной жизни города. Интересно то, как
Рэйчел Каск связывает мотив оставленных детей с артистическим
кризисом: «…культура города (в который попадает Райдер) – чистый
фарс, напыщенность, бюрократизм и, конечно, всяческие речевые
формальности. То, что почитается в этом мирке, в отсутствии любви
к самому себе, так это Искусство (в данном случае музыка): Художник – единственное дитя общества, обожаемое, ревностно оберегае-
1
мое, но, в конечном счете, отвергаемое обществом»
1
Cusk R. “Journey to the End of the Day” // Times. – 11 May 1995. – Р. 35.
.
270
Экзистенциальные аспекты исповедального слова...
Но и не только это. В романе настойчиво связываются образы
дирижера и идеолога, Бога, дарующего надежду на воссоединение
утраченных связей. Основу большинства сцен романа составляют
именно многолюдные собрания горожан, ждущих от Райдера поддержки. Кульминацией этого мессианства Райдера, по мысли жителей города, должен стать концерт в четверг, на котором Райдеру
предстояло ответить на вопросы, выступить с речью в поддержку
того или иного дирижера и исполнить музыкальную пьесу. Слово и
музыка объединяются, они должны оцельнить, связать разрозненную картину действительности, утешить, дать надежду на осмысленность жизни, дать форму миру. И здесь снова значимы имена.
Имя опального дирижера «Кристоф» напрямую соотносится с целостностью и гармонией утраченного мира, основанного на любви:
обратим внимание на возможный подтекст – Crist-o . Современную
безутешность, в отсутствии ориентиров, воплощает Бродский, стихийный, свободный, непонятый и освистанный. И вновь подтекст:
его имя – Brodsky – близкое к омофону сочетание Вroad-sky.
Любой из текстов Исигуро в событийном отношении весьма неоднозначен. Фабула в них либо отсутствует, либо дана в подчеркнуто вялой динамике, но сюжет подтекста, личный сюжет романов
скрывает нарастающую к финалу событийность. Поэтика связности
фрагментарных текстов Исигуро основана на лейтмотивных повторах, одновременно скрывающих и обнажающих рану рассказчика.
И двойничество персонажей, и использование «чужих текстов»
ненадежным рассказчиком позволяли ему балансировать на острых
гранях исповедальности, будто рассматривая рану в зеркале. Однако в романах Исигуро есть комплексы предметных и ассоциативнообразных мотивов, непосредственно с рассказыванием будто не
связанных, но указывающих вектор движения рассказчика к избавлению от иллюзий, обнажению раны, признанию ее неизбывности.
Деталь, повторяющаяся в значимых местах развития личного сюжета, становится концептуализирующим мотивом.
Весьма любопытно функционирование мотива веревки в романе
«Смутные очертания холмов». Она упоминается впервые почти в
середине романа: Эцуко вспоминает о том, как веревка обвязалась
вокруг ее ноги, когда она оказалась на пустыре в поисках маленькой
Марико. Но, обнаружив девочку, Эцуко странным для себя образом
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]