Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Английский исповедально-философский роман 1980–2000. Монография
.pdf
Глава 3
нажей, исполняющих роль ее близких, не «авторский императив»
личной воли, а воля к признанию травматического и неизбывного
чужого опыта создает саму Брайони.
Не свойственный Макьюэну аллегоризм проглядывает в «Чер-
ных собаках» и «Невыносимой любви» («Enduring Love», 1997). Образ полумистических черных собак, якобы оставшихся от эсесовцев,
воплощает в одноименном романе квинтэссенцию зла, животного
насилия, присущего природе человека. Ассоциации с нацизмом в
романе не случайны. Рассказчик вспоминает, как когда-то побывал
в сохранившем свидетельства страшного прошлого концентрационном лагере Майданек. Вместе с тестем он видит падение Берлинской
стены и ввязывается в опасную потасовку со скинхедами. Как не
вспомнить здесь левинасовскую идею об «абсолютном отрицании
другого как другого», лежащую в основе тоталитарного сознания?
Черные собаки неожиданно возникнут и в целом ряде других,
будто бытовых эпизодов, каждый раз выдвигая на первый план один
и тот же сюжет: отрицание «другого» – это путь к насилию, уничтожению человеческого. Изменение рассказчика, в сущности, его рождение как героя маркируется началом и концом романа, где, конечно
же, упомянуты «черные собаки». В начале возник образ маленькой
племянницы рассказчика, жизнь которой непоправимо разрушается из-за насилия со стороны родителей. В финале романа этот не
до конца осознанный мотив вины за неспособность к сочувствию
и бездействие по отношению к родному человеку обернется активным вмешательством рассказчика в ситуацию совершенно чужих
людей. Став случайным свидетелем отвратительной сцены с унижением ребенка, он не пожалеет себя, защитит ребенка, ибо теперь он
способен к эмпатии.
Ребенок возникнет и в романе «Невыносимая любовь», и вновь
в той же роли – взывать к человечности, способности выходить за
пределы своего эго. Роман начинается с запоминающейся катастрофической сцены: на фоне идиллического пейзажа несколько случайно оказавшихся в этом месте мужчин пытаются удержать взлетающий воздушный шар с десятилетним мальчиком в корзине. Только
от усилий всех, кто тянет вниз, зависит спасение ребенка. Но вот
кто-то отпустил руки, затем другой, третий – инстинкт самосохранения овладел всеми, кроме поднявшегося в воздух вместе с шаром
281
282
Экзистенциальные аспекты исповедального слова...
молодого врача, который совершил героический, хотя и бессмысленный поступок: мальчик удачно приземлился, а вот врач разбился.
Быть человеком, по Макьюэну, травматично. Ибо тогда ты ответственен за боль другого.
Идею о жестокости как изъяне воображения, неспособности увидеть в «другом» «Я», страдающее и взыскующее понимания, Макьюэн продолжает самым любопытным образом: «И если возвратиться
к роману как к форме, то именно здесь он проявляет себя во всем
великолепии – роман дарует нам возможность понять мысли другого». Вот и оказывается, что макабрический сюжет Макьюэна – для
читателя не что иное, как проверка на способность к эмпатии.
Говоря об экзистенции, о существовании каждого конкретного
человека, Макьюэн часто пользуется словом condition. Это ситуация,
в которой находит себя его герой, ситуация, проявляющая экзистенциальную ранимость человека – его боль, ошибки, страх, вину, стыд,
возникающие по каким-то для него прежде непонятным причинам.
Так, истинной моралью, по Макьюэну, становится признание возможности «другого», чужого опыта, ставшего на мгновение понятным. Миссия романа, миссия литературы – донести это знание.
Не без иронии по поводу этой миссии, но и не без хрупкой надежды
на возможность дара, Макьюэн пишет роман «Суббота» («Saturday»,
2005), в котором преступник останавливается перед насилием, расчувствовавшись от прочитанных ему поэтических строф. Невероятная,
фантастическая, если не мелодраматическая перемена, однако, сначала
находит физиологическое объяснение – весьма показательный поворот для Макьюэна. С научной точки зрения, поведение обреченного на
смерть преступника с прогрессирующей болезнью мозга вполне предсказуемо: «Для разрушающегося сознания характерна утрата последовательности: больной переходит из одного эмоционального состояния
в другое, начисто забывая о том, что говорил и делал минуту назад, и
1
не понимая, как это выглядит со стороны»
ждет справедливый суд и смерть, «записанная в хрупких протеинах»
. Преступник схвачен, его
2
Но чуждый всякой изящной словесности нейрохирург Пероун, авторская маска самого Макьюэна, хочет снять обвинение. По-видимому, и
для него поэзия раскрыла пространство «чужого» сознания, его боль и
1
Макьюэн И. Суббота. – М., 2007. – С. 320.
2
Там же. – С. 300.
.
Глава 3
283
его надежду: «Какой-то поэт девятнадцатого века (надо бы разузнать,
кто он вообще такой, этот Арнольд) затронул в Бакстере струну, которой он, Пероун, даже не может подобрать определения. Отчаянная
жажда жизни, жажда восприятия, познания и действия проснулась в
нем в тот самый миг, когда дверь сознания уже начала захлопываться, отделяя его от мира. Нет, нельзя допустить, чтобы последние свои
1
дни он провел в камере, дожидаясь нелепого суда»
. Бакстер, чья внешность при первой встрече была описана Пероуном в анималистическом ключе, а история болезни дала исчерпывающее объяснение его
поведению, взывает к человеческому сочувствию. Насилие – а теперь
его инструмент (скальпель) в руках нейрохирурга, делающего операцию своему недавнему противнику, – перерастает в метафору необходимости знания о том, что «другой» существует.
Насилие общих слов
«Ничего не могу сказать о том, что я, мол, задумываюсь над каким-то особым художественным языком. Думаю, что я вовлечен в долгосрочный проект исследования
человеческой природы».
И. Макьюэн
Парадоксальность положения Макьюэна и в том, что он моралист вне морали. Его мораль – в отсутствии «моральных» слов, понятий и рамок.
Писатель уверяет, что его романы не пишутся так, как, наверное, создается соната, в них нет никакой тематической заданности:
«Я просто следую за сюжетом, – говорит Макьюэн. – Я представляю,
что, скорее всего, получится, но твердить себе я пишу роман о про-
щении, для меня бессмысленно. Вообще, я совсем не нуждаюсь в абстрактных существительных». Но почему же у целого ряда романов
Макьюэна в названиях загадочные абстракции? Что есть «Утешение
странников»? «Невинный, или особые отношения»? «Дитя во времени»? «Невыносимая любовь»? «Искупление»?
1
Там же. – С. 397.
284
Экзистенциальные аспекты исповедального слова...
Нет, Макьюэн не лукавит. Он действительно пишет каждый раз
новый «жизненный» сюжет, но вольно или невольно развивает один
и тот же «долгосрочный проект исследования человеческой природы» – природы зла, насилия, тревоги, но и природы сочувствия, любви, страдания, сопротивляющихся строгой классификации из трех
пар греймасовских оппозиций. Названия романов отнюдь не ироничны в отношении того или иного героя или сюжета – они ироничны в
отношении любых попыток свести конкретную жизненную ситуацию
к сентенции. Макьюэн не раз говорит о своем недоверии языку.
И здесь еще один важный поворот.
Инструментом насилия становится мерка, шаблон, в который
вгоняется человек. Эта мерка – слова, о которых не принято спорить.
Макьюэн показывает ярость абстракций, уничтожающих человека,
выносящих его за скобки. Спросите соседа, по-людски ли закатать
умершую мать под цемент в подвале собственного дома? Можно ли
искать утешения в объятьях сестры? Не бесчеловечно ли пытаться
оставить два чемодана с трупом мужа любимой женщины в камере
хранения на вокзале? По Макьюэну же, «катастрофичность» бытия,
случайностью смерти лишающая жизнь человека всякого провиденциального смысла, диктует ему и новую мораль.
Мораль утрачивает смысл, будучи отделенной от человеческого
страдания. Нет ничего предначертанного, нет судьбы, жизнь – это вопрос случайности, – утверждает Макьюэн. Тогда смерть матери или
случайное убийство – катастрофическая реальность, которую нужно
принять, а приняв, разделить боль с «другим», быть способным к эмпатии. Тогда окажется, что для осиротевших подростков мир «схлопнулся» в счастливом инцесте их сочувствующей друг другу любви; что
любящим достаточно одного понимающего взгляда над трупом, чтобы страшной ценой спасти друг друга; что глубоко несчастен и даже
опасен тот, кто в своей отъединенности не слышит другого.
У Макьюэна меняет очертание и само понятие насилия: как и любовь, оно опознается только двумя. Являются ли насилием садомазохистские отношения между супругами в романе «Утешение странников»? Вопрос спорный. Но совершенно очевидно, что Леонард из
романа «Невинный» невинен, когда методично членит труп случайно убитого им мужа возлюбленной Марии, и виновен, когда полагает приятной мысль об игре в сексуаль ное насилие с ней. Привычный
Глава 3
285
для писателя перевертыш – игра и реальность меняются местами:
игра унижает Марию, заставляет ее вспомнить о травматическом
опыте времен оккупации, а страшная реальность, предстающая в
разрезанном на части теле Отто, дается Макьюэном не как насилие
над человечностью, а как несчастный случай, подобный другим «катастрофическим» событиям.
В романе «Невыносимая любовь» Джед Перри получает мисти-
ческое откровение о скрытой в тайных знаках любви между ним и
прежде незнакомым ему Джо. Джед болен, у него навязчивая идея,
синдром Клерамбо. Гомоэротическая одержимость с религиозным
подтекстом Джеда, прописывающая роль для «другого», опасна и
разрушительна. Она едва ли не приводит к настоящему насилию:
на Джо организовано покушение. Болезнь Джеда в каком-то смысле
становится метафорой любви без подлинного понимания «другого»,
бесчувственной в своем эгоцентрическом насилии.
Эмпатия, способность отчуждаться от себя и от социальных
норм в почти сакральном у Макьюэна акте сочувствия «другому»
оказывается подлинной любовью. Неспособность к эмпатии – всегда насилие.
«Любовь очень хрупка, ее трудно достичь и сохранить, поэтому
она еще более дорога»,– говорит писатель в интервью. В последнем,
очень камерном романе Макьюэна «На берегу» («On Chesil Beach»,
2007) ситуация непонимания предстает максимально обнаженной.
В центре сюжета всего одна ночь 1963 года – первая брачная ночь
молодоженов. Фатальное для героев непонимание, по Макьюэну, лежит и в неспособности Эдуарда принять индивидуальную природу
Флоренс (она испытывает отвращение к физической любви), и в глухоте к ее великодушию (Флоренс предлагает ему быть свободным в
сексуальных связях). В порыве негодования Эдуард говорит о «гнусности» предложения Флоренс, упрекает ее в том, что она нарушила
обещание, данное прилюдно в церкви. Условная мораль оказывается
выше, возможно, нетипичной, но искренней любви Флоренс, выше
1
ее «попытки самопожертвования, которой он не смог понять»
. Герои не встретятся больше, но, возвращаясь мыслями к той ночи на
берегу, семидесятилетний Эдуард поймет, что «ее [Флоренс] смиренное предложение не играло никакой роли, единственное, что ей
1
Макьюэн И. На берегу. – М.; СПб., 2008. – С. 207.
286
Экзистенциальные аспекты исповедального слова...
было нужно, – уверенность в его любви … Он не знал или не хотел
знать, что, убегая от него в отчаянии, в уверенности, что теряет его,
она никогда не любила его сильнее или безнадежнее, и звук его голо-
1
са был бы спасением, она вернулась бы»
.
В автобиографической статье «Родной язык: воспоминания»
(«Mother Tongue», 2001) Макьюэн вспоминает, что мог говорить свободно только будучи с кем-то наедине: «Интимность освободила мой
2
язык»
. Только желая найти свой язык с «другим», ты можешь найти
свой собственный. И этот маленький словарь слов, разделенных с
кем-то в опыте и страдании, совсем не похож на книгу универсальных моральных императивов. Мы должны помнить, что Макьюэн
говорит нам об этом «лично». Значит, с надеждой на понимание.
Насилие бытия
«Я крепко держусь за надежду, спасаясь от приливов
отчаяния».
И. Макьюэн
Оборачиваясь назад, Макьюэн признает в себе смену умонастроений: от картин «экстравагантного пессимизма» и экзистенциального
распада через социальную и историческую злободневность – к науке
как «оптимистическому проекту». Более того, называя пессимизм
«стилем интеллектуалов», членство в рядах которых оплачивается
мерой ленивого отчаяния и мировой скорби, Макьюэн демонстративно противопоставляет им ученых. Вслед за Антонио Грамши он
утверждает в научном взгляде на мир «пессимизм интеллекта» и
«оптимизм воли». Этот подчеркнутый интерес Макьюэна к научному
фундаменту оптимизма подкрепляется многим: его верой в необходимость активного вмешательства в общественную жизнь; неверием в
провиденциальное присутствие Бога; интересом к психологической,
физиологической, физической и т. д. природе вещей; наконец, его
1
Макьюэн И. На берегу. – С. 214.
2
McEwan I. Mother Tongue. – [Электронный ресурс]. Режим доступа: URL: http://
www.ianmcewan.com/bib/articles/mother-tongue.html.
Глава 3
красноречивым признанием: «…когда у тебя есть дети, хочешь того
или нет, но ты понимаешь, что твой вклад в человеческий проект както осуществляется… и ты … надеешься на будущее процветание».
И правда, с момента написания первого романа в 1978 году чита-
теля перестало удивлять появление на страницах его весьма сюжетных вещей развернутых научных рефлексий. Уже в романе «Дитя во
времени» прозреваешь «симпатию» Макьюэна к модным концепциям времени, со смешанным чувством следишь за анатомическими
подробностями хирургических операций из трех других романов
писателя, диагностикой болезней еще из трех… Всего не упомянешь.
К тому же поздний Макьюэн просто настаивает на том, что «научная» трактовка событий должна быть противопоставлена «романтизированной» (в особенности в романе «Невыносимая любовь»).
Все так. Но есть серьезное «но».
Вот вроде бы проходной образ находящегося в госпитале моло-
дого солдата в одном из последних романов писателя «Искупление».
Героиня романа, работающая медсестрой, разговаривает с этим
необыкновенно тонким и романтичным юношей, но через какое-то
время начинает понимать, что вязь предложений странна, да и ее с
кем-то перепутали. Все прояснится, когда с головы юноши снимут
бинты – бедняга лишился части мозга. Что это? Физиологическое
объяснение бреда? Философская ирония Макьюэна над возвышенными человеческими потугами говорить о мире и себе? И да, и нет.
При всей увлеченности наукой, при значительно измененном
ландшафте идей, Макьюэн продолжает писать об экзистенциальных
«бытии и ничто», о равнодушии косной материи к человеку, о его
хрупкости перед лицом катастрофической случайности.
Потенциальная катастрофичность мира – философская про-
легомена писателя – становится источником авторского расследования. Именно здесь пересекаются интересы Макьюэна как любопытствующего сциентиста и Макьюэна как писателя и философа.
Именно здесь закладываются основы несентиментальной апологии
словесного творчества, а не науки: «Я придерживаюсь взгляда на то,
что писательство может быть сродни научному расследованию. Но
никакая наука не заменит художественное постижение того, что составляет человеческое “Я”, условия человеческого существования, и
того, как мы проявляем себя в конкретных обстоятельствах жизни».
287
288
Экзистенциальные аспекты исповедального слова...
В отличие от ученого, романист способен исследовать человека в
особых обстоятельствах – того человека, который только и может
появиться из парадоксального отрицания всех правил.
Катастрофа «не может быть предсказана»: «По чистой случайности вы оказываетесь там, где оказываетесь, и другие тоже. Тысячи
вещей влияют на это. Случайность проявляет бессмысленную ранимость жизни, но она же дает огромные возможности романисту или
режиссеру. То, как людские жизни могут измениться в одно мгновение, становится истоком понимания конкретной личности и характера», – признается Макьюэн.
Философский абсурд случайности и смерти выявляет «здесьи-сейчас» каждого из героев Макьюэна и обнажает его хрупкую
человечность перед читателем. Забавно, но в самом «научном» из
романов Макьюэна «Суббота» есть две сцены обнажения. С первой
начинается роман. Известный нейрохирург, вкусивший всех жизненных благ и настоящей любви к близким, встав ранним субботним утром с постели, подходит к окну: перед ним в небе – зарево
падающего самолета, знак потенциальной катастрофы, перед которой беззащитен каждый. Позже, тем же днем, Пероун случайно
столкнется с преступником, который подвергнет опасности всю
его семью и заставит обнажиться его беременную дочь. Однако
только в этих обстоятельствах, по Макьюэну, герои и читатель
способны постичь себя в несентиментальном экзистенциальном
1
пограничье
.
Макьюэну не нужна философская канва, идея, или оппозиция
идеям. Почти в каждом из своих романов он заставляет ничем не
выделенного героя, вполне комфортно ощущающего себя в эпоху
утраты этических и философских априори, сталкиваться с абсурдом
существования, конечностью бытия и переживать ее как экзистенциальный опыт.
1
Еще одна любопытная реплика Макьюэна по поводу событий 11 сентября – кстати, печального повода для написания вышеупомянутого романа: «Безопасность мы
находим друг в друге, но она не может спасти нас от внешнего мира» (Noakes J.,
Reynolds M. Interview with Ian McEwan (Oxford. 21 September 2001) // e essential
guide to contemporary literature. – L., 2002. – P. 12).
Глава 3
289
Литературное насилие
«Когда читатели обвиняют меня в слишком откровенном изображении насилия, я отвечаю: “Либо ты заставляешь другого увидеть насилие, либо ты делаешь насилие
частью сентиментальной культуры”»
В одном из интервью Макьюэн говорит об опасности «сентиментального» использования сцен насилия в современной культуре.
Что вкладывает он в понимание сентиментальности? Это, скорее,
тип восприятия реальности, в котором нет места пониманию потенциальной катастрофичности жизни, хрупкости человеческого
тела и человеческих отношений. Все, говорит Макьюэн, от серьезных увечий в ходе Боснийской кампании, событий 11 сентября до
киношного удара бутылкой шампанского по голове, имеет свои последствия. Задача того, кто говорит или показывает насилие, в том,
чтобы читатель не позволил себе «сделать картинку сентиментальной» (sentimentalize).
Его роман «Искупление» кроме исповедального регистра имеет
свою историческую миссию. Возможно даже, это «искупление» перед
отцом-военным, пережившим историческое отступление при Дункерке. Как известно, официальная английская история преподносит
это событие в сентиментальном ключе с фокусом на идее спасения.
Макьюэн восстанавливает страшную правду, в центре которой насилие: подробно, демонстративно натуралистично он показывает
крайнюю степень страданий солдат и тотальную случайность выбора судьбой тех, кто выжил.
Насилие Макьюэна разрушает комфортную читательскую позицию. Зримый, грубый, материальный мир представлен у него без
комментариев, плотно, предельно физиологично. Это то, что должен увидеть его читатель. Макьюэн добивается почти медицинского анатомического показа, более того, он использует алитературные
формы репрезентации – «плоскостный» кинематографический по-
1
Там же. – Р. 22.
1
.
И. Макьюэн
290
Экзистенциальные аспекты исповедального слова...
каз и научный дискурс – противопоставляя их индифферентную
фиксацию на внешнем иллюзорному миру вербальных фабуляций.
Литературоцентричность, по Макьюэну, искажает наше видение
реальности, не позволяя признать его очевидность, одухотворяя пустой мир и превращая его в «сантименты». Литература очеловечивает нас, но делает слепыми к бесконечно косной материи бытия.
Макьюэн не дает читателю забыть об осязаемой телесности мира, он
отрезает пути к спасительной сентиментализации сюжета. «Рассказывая о боли, мы не можем ее преодолеть. Но мы способны дополнить картину случившегося. Мы можем изменить рассказ. В любом
случае, он уже никогда не будет тем же самым».
Но «сентиментальный сюжет», сюжет без последствий для читателя, значит для Макьюэна еще и нечто большее. Писатель развенчивает саму культуру письма, становящуюся для него набором
готовых форм, отчужденных от реального человеческого опыта.
Вот почему его героиня Брайони из романа «Искупление» делает
роковую ошибку – подобно ее прообразу Кэтрин Морланд из «Нортингерского Аббатства» Остен, она оказалась заложницей литературных форм. Вот почему его героиня Кларисса из романа «Невыносимая любовь», увлеченная исследовательница Китса, прославляет
знание сердца, интуицию и чувства, но ошибается в ситуации реальной жизни, требующей также логики и здравого смысла.
Макьюэн начисто лишен блумовского «страха влияния». Вот почему он так язвителен в своем отрицании «хорошо темперированного»
английского романа 1970-х с его провинциальным масштабом, застарелой проблемой классовой идентичности и «описанием мебели».
В пору начала писательской деятельности из произведших
на него впечатление романов соотечественников он выделяет
экзистенциально-психологический роман Мердок, Грина и Уилсона.
Образцовый список борцов с готовыми формами мысли и сюжета.
Но еще более значим для него американский пантеон: Беллоу, Рот,
Апдайк, Берроуз, Мейлер.
Реализм без штампов, реализм повседневного в вопрошании о том,
каково это – быть человеком, каждый день погружаться в городской
шум Чикаго или Лондона, находить себя в своем столетии, в своей
стране, в своем личном времени, в своем болезненном опыте жить…
Так, при всем внимании к форме и стилю, при многократном сканди-
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]