Морфологические категории антропоцентрический и лингвокультурологический аспекты интерпретации

2.2. Этноспецифическое и социоспецифическое воплощение грамматических значений

ответственным за осуществление события, или свое желание изобразить событие как происходящее по чьей-то воле.

Кпериферии функционально-семантического поля персональности

врусском языке также относятся субъектно-локативные формы, содержащие указания на некоторое множество лиц по их территориальной, административной, социальной принадлежности, а также глагольные, реже адъективные предложения, в которых функционируют такие формы: В министерстве недовольны. В правительственных кругах упоминают о новом финансовом скандале. В этом городе думают о будущем.

По мысли И.Е. Ким, этносоциальной причиной развития безличности и соответствующих грамматических значений является гиперболизованная централизация русского государства [Ким, 2003: 357]. Она привела к формированию в этническом менталитете представления о существовании неперсонализированных надличностных сил, выводящих из-под контроля индивида (субъекта) прежде всего социальные процессы. Об этом, в частности, свидетельствует соответствие в периодизации некоторых грамматических изменений и изменений в государственной организации древнерусского, а затем и великорусского этноса.

В.И. Карасик подчеркивает, что специфика категориального грамматического распределения внутри языков объясняется в первую очередь типом языка. Так, в корневом языке трудно детализировать аспектуальные значения, следовательно, предпосылки категориальной детализации вида и его лингвокультурного осмысления могут возникнуть только при условии соответствующих языковых средств, а именно – аффиксов [Карасик, 2004: 174].

Помимо влияния собственно культуры важную роль играют языковые контакты, исторические особенности жизни этноса и многое другое. Поэтому попытки увидеть в лексике и грамматике языка прямое воздействие социокультурных факторов могут оказаться весьма спекулятивными. Более естественным и верифицируемым является обращение к дискурсу, так как в рамках дискурсивного события, при описании дискурсивных явлений, речь часто идет не о правилах, а о стратегиях, использование которых дает коммуникантам бóльшую свободу выбора. Тем самым влияние прагматических, в том числе социокультурных факторов на языковую форму становится более наглядным и доказуемым. Вне дискурса языковые формы и конструкции несут на себе – как на моментальном фото – застывшие отпечатки действия обоих механизмов (собственно когнитивного и социокультурного), но их реальное взаимодействие очевидно именно в дискурсивном событии [Бергельсон, 2005: 4].

81

Глава 2. Грамматические категории как отражение этнокультурной специфики языка

К этноспецифическим категориям относится число личных местоимений. К культурно значимым для русского этноса идеям и представлениям традиционно причисляют «соборность», «приоритет коллективного начала над индивидуальным», «ослабленную индивидуальную ответственность за событие», «пациентивный способ отношения к миру», и одним из грамматикализованных способов выражения подобных установок считают особенности использования местоимения мы: во вторичной референтной функции (вместо я) и в нереферентной функции (как обозначение круга «своих», «наших»).

Конечно, такое использование мы не есть порождение исключительно русской ментальности: это, с одной стороны, лингвокультурологическая универсалия, связанная с принципом кооперации Г. Грайса, релевантным для любой развитой лингвокультуры; с другой стороны, оно восходит к древнейшему архетипическому родовому мы [Гранева, 2007: 311].

Национально специфичной может быть и так называемая суперкатегория, которая реализуется с опорой на несколько различных частей речи. В.И. Карасик пишет о суперкатегории определенности/неопределенности в английском языке [Карасик, 2004: 174–175]. Она реализуется с помощью артикля: определенный артикль служит для тематизации обозначаемой сущности (предмета, качества, события), т.е. представления этой сущности как известной участникам сообщения. И наряду с этим выделяется особый вид действия, происходящего в данный момент на наших глазах, – континуальный вид. То есть в английском языке существует суперкатегория определенности, распространяющаяся на именное и глагольное обозначение действительности. Поскольку в других языках эта категория может быть менее развернутой (опирается только на артикль, как в немецком языке) или не представленной формально (русский язык), такая максимальная представленность свидетельствует о приоритетности этого признака именно для английской лингвокультуры. В.И. Карасик объясняет указанное обстоятельство тем, что английский стиль общения резко смещен в сторону актуализации активности адресата в процессе общения: адресат в англоязычном общении постоянно должен держать в поле зрения информацию о том, что нечто происходит именно здесь и сейчас, а не вообще (отсюда и внимание к обозначению времени, к ощущению времени). «…Англичанин на каждом шагу подчеркивает свое отношение к тому, что происходит, и определяет релевантность происходящего в терминах определенности/неопределенности, значимости для данного момента» [там же: 175], отсюда – детальная разработанность модальных оттенков, определяющих позицию

82

2.2. Этноспецифическое и социоспецифическое воплощение грамматических значений

говорящего по отношению к миру, с одной стороны, и детальная характеристика фактуальности/нефактуальности происходящего.

Для русского менталитета, напротив, гораздо важнее подчеркнуть то, как разворачивается действие (отсюда имперсональность и детальная морфологическая дифференциация аспектуальных оттенков глагольного действия).

То, что при значительных структурных различиях между языками они имеют, однако, общую основу, обеспечивает возможность взаимопонимания и перевода. Новейшие достижения сравнительно-историческо- го языкознания все больше проясняют исходное происхождение языков, поэтому «изучение языков полезно для осознания реального единства человечества» [Иванов, 2004: 16]. В то же время теория лингвистов-ант- ропологов Э. Сепира и Б. Уорфа стала мощным толчком для развития концепций взаимосвязи языка и культуры задолго до того, как сформировалось особое исследовательское направление, получившее название теории межкультурной коммуникации. Для нового направления оказались чрезвычайно актуальными идеи о том, что мышление, мировоззрение и поведение людей лингвистически детерминированы (т.е. определяются особенностями того языка, на котором они говорят), а также акцент на специфических особенностях возникновения «языкового восприятия мира», на познании мира прежде всего через систему языковых средств.

Характерно, что хотя за десятилетия своего существования гипотеза Сепира–Уорфа так и не превратилась в стройную теорию и остается именно гипотезой (не опровергнутой и в то же время не получившей всеобщего признания), но именно исследователи проблем межкультурной коммуникации придерживаются мнения о несомненной плодотворности этой гипотезы (особенно в части тесного взаимовлияния языка, мировоззрения и поведения людей).

Вто же время исторические обстоятельства показывают, что не следует абсолютизировать и тем более гиперболизировать положения Се- пира–Уорфа. Так, хорошо известны непростые процессы воссоединения двух германских государств в конце ХХ в., многочисленные проблемы непонимания между восточными и западными немцами (связанные, безусловно, с различными социальными условиями). Оказалось, что единая языковая «поверхность» создавала лишь иллюзию взаимопонимания и эффективности общения [Куликова, 2009: 71].

Воснове мировидения человека лежит исходный глобальный образ мира, репрезентирующий сущностные свойства мира и являющий-

83

Глава 2. Грамматические категории как отражение этнокультурной специфики языка

ся результатом всей духовной деятельности человека, который именуют картиной мира. Картина мира как класс идеального опредмечивается в знаковых формах. Как всякое образование, относящееся к классу идеального, картина мира имеет двойственное существование – необъективированное, как неопредмеченный элемент сознания и жизнедеятельности человека, и объективированное – в виде опредмеченных представлений в языке. Картина мира, или логико-словесный конструкт, формирующийся в сознании человека в процессе его познания окружающего мира, делится на логическую (концептуальную) и языковую (словесную) модели действительности. Концептуальная и языковая картины мира не являются самостоятельными областями познания мира, а согласно принципу дополнительности взаимодополняют друг друга в процессе познания действительности.

Идея дополнительности моделирует содержательный принцип всестороннего рассмотрения явлений для познания мира, она применима и к фактам языковой действительности. Исходя из принципа дополнительности и с учетом роли языка в познании есть основания говорить о принципе лингвистической дополнительности, сущность которого сводится к следующему. В процессе познания окружающей действительности наше знание не только возникает, формируется, существует и передается посредством языка, но в определенном смысле и в определенных рамках преломляется сквозь призму языка, играющего активную роль во всех этих процессах. Принцип лингвистической дополнительности, по мысли Г.А. Брутяна (1968), позволяет объяснить, в какой мере язык влияет на мыслительную деятельность и поведение людей. О важности учета для лингвистики различных проявлений фундаментального принципа дополнительности указывал Р.О. Якобсон (1985). Содержательные грамматические категории, передающие национально своеобразный взгляд на мир, обладающие лингвокультурной спецификой, могут существенно влиять на поведение людей, пользующихся этим языком.

2.2.1. Архаичные представления, отраженные в грамматике

Согласно замечательной мысли Ф. де Соссюра (которая, как пишет Вяч.Вс. Иванов, пока еще не получила достаточно плодотворного развития), «лингвистика и другие семиотические дисциплины оперируют, как и экономика, категорией ценности, именно поэтому необходимо строго разделять синхронию и диахронию. Но, как и по отношению к биологической и социальной эволюции человека, особую значимость (в том чис-

84

2.2. Этноспецифическое и социоспецифическое воплощение грамматических значений

ле и для прогнозирования будущего) приобретает выявление в синхронном состоянии языка архаических черт, унаследованных от прошлого, в том числе и весьма отдаленного» [Иванов, 2004: 160]. В грамматической семантике естественных языков запечатлена в основном та картина мира, которая была доступна человеческому сознанию во время формирования грамматического строя языка и его древнейших пластов. «Дело как будто бы обстоит так, что в какую-то давнопрошедшую эпоху несознательный ум племени наспех проинвентаризировал свой опыт, доверился этой скороспелой классификации, не допускающей пересмотра, и наделил наследников своего языка наукой, в которую они перестали всецело верить, но которую не в силах опрокинуть… Категории языка образуют систему пережившей себя догмы, догмы бессознательного» [Сепир, 1993: 100]. Идею глубокой мотивированности формирования и изменения грамматических категорий человеческим опытом проводит Р.А. Будагов. Со ссылками на труды Е. Найда он анализирует факт наличия в некоторых языках Австралии (в частности – в новокаледонском) двух своеобразных поссессивных систем в грамматике. Их можно назвать близкой и далекой. К первой группе относятся существительные со значениями мать, печень, потомки, ко второй – отец, сердце, личная жизнь. Такой, на первый взгляд, произвольный характер различения двух групп может быть понят при условии, если знать, что новокаледонское общество было в течение многих поколений матриархальным, что печень считалась символом самой личности и что потомки, продолжающие род, имели, как считалось, более близкое отношение к человеку, чем его собственная жизнь.

Однако после разрушения старых культурных обычаев данное грамматическое разделение потеряло свой смысл и стало «еще одной лингвистической окаменелостью, которыми изобилуют все языки». В современном новокаледонском языке старая поссессивная система постоянно нарушается и вытесняется. В грамматике начинает вырабатываться более общая система поссессивности, охватывающая как «близкие», так и «далекие» понятия [Будагов, 1965: 54]. Вывод из анализа данных явлений делается такой: развитие грамматики связано с совершенствованием, с устранением градаций, потерявших свою социальную обусловленность. В грамматике вырабатываются более широкие и емкие категории, независимые от частных и нередко временных предметных ассоциаций (см. также: [Сосновская, 2006: 19–20]).

Лексико-грамматическая система дает прямой выход на видение («мировидение»), но только генетически. То есть лексическая единица

85

Глава 2. Грамматические категории как отражение этнокультурной специфики языка

или грамматическая форма действительно отражает видение мира, но лишь того, кто эту единицу создал, положив в основу ее определенные признаки и отбросив другие. Однако эта единица может совершенно не отражать видения современного человека. Грамматические категории отражают определенные видения соответствующих народов, но только

впериод складывания этих систем. Архаические особенности видения реальности творцами языка застывают в языке, формализуются, каменеют. «В языковой системе запечатлена лишь п а м я т ь (выделено автором. – В.Л.) о предшествующих стадиях менталитета; на материале системы языка можно заниматься лишь археологией мышления и видения, а не изучать их современное состояние» [Борухов, 1989а: 8–9]. Актуальное же видение современных носителей языка, по мысли цитируемого автора, проявляется в речи: речь не дает языковой системе навязать говорящим «грамматическое видение мира, но, в свою очередь, предоставляет

вих распоряжение средства для того, чтобы по-разному видеть некоторый фрагмент реальности.

Глубокая мотивированность грамматики всеми параметрами жизни социума сегодня признается многими исследователями. «…Семантические, прагматические отношения в языке есть инобытие социальных отношений, а лексико-синтаксические структуры запечатлевают психику человеческих сообществ», – пишет В.С. Рахманин [Рахманин, 2001: 14]. Процесс социальной детерминации языка может рассматриваться на различных ярусах социальной и социоэтнической структуры – от наций и классов до первичного звена – речевого акта, анализируемого в контексте социальной ситуации. «Вопрос об отражении социального непосредственно в структуре языкового знака исследован в мировом языкознании значительно меньше, чем проработка влияния общества на функционирование языка» [Михальченко, 2002: 128].

Как пережиток архаических концептов объясняет существование категории рода Э. Сепир: «…форма живет дольше своего концептуального содержания. И форма, и содержание беспрерывно меняются, но в общем форма имеет тенденцию удерживаться и тогда, когда дух уже улетучился или видоизменил свою сущность… Иррациональная форма, форма ради формы, как бы мы ни называли эту тенденцию держаться за установившиеся формальные различия, столь же присуща жизни языка, как сохранение форм поведения, намного переживших свое былое значение» [Сепир, 1993: 76–77].

Анализ типологии родовых систем, доказывающий глубокую мотивированность рода древнейшими представлениями, осуществлен в ра-

86

2.2. Этноспецифическое и социоспецифическое воплощение грамматических значений

боте Г.Г. Корбетта (1992). Так, в распределении существительных по родам в ряде языков существенную роль играет мифологический принцип: если денотат имеет важную роль в мифологии, то род соответствующего существительного определяется по этой роли. Например: существует миф, согласно которому после смерти женщины ее душа становится птицей. Поэтому большинство названий птиц в языке дирбал (язык северовосточной части Куинсланда в Австралии) относится к женскому (второму) роду. Вообще именные классы в этом языке на первый взгляд кажутся лишенными системности: к первому классу относятся мужчины, кенгуру, опоссумы, летучие мыши, большинство змей, большинство рыб, некоторые птицы, большинство насекомых, луна, штормы, радуга, бумеранги, некоторые копья и т.д.; ко второму классу относятся женщины, собаки, большинство птиц, некоторые змеи, некоторые рыбы, скорпионы, солнце и звезды, щиты, некоторые копья, некоторые деревья и т.д.; к третьему классу – мед, все съедобные фрукты и овощи и соответствующие растения; к четвертому – части тела, мясо, пчелы, ветер, заостренные палки, копья, трава, грязь, камни и т.д. Такую систему можно понять, только учитывая мировоззрение говорящих.

В алгонкинских языках (северная часть США и южная часть Канады) есть два рода – одушевленный и неодушевленный. В большинстве случаев, если существительное обозначает лицо, животное, духа или дерево, то оно относится к одушевленному роду, а остальные существительные – к неодушевленному роду. Однако существует значительная группа исключений (например, в языке оджибва: eko:n ‘снег’, enank ‘звезда’, meskomin ‘малина’ – это существительные одушевленные). Антропологи (М. Блек-Роджерс и др.) предлагают следующую теорию. В мировоззрении этих народов самое главное – мощность. Всякое живое существо имеет свою долю мощности, в разных количествах. Люди должны приобретать мощность от источников в природе. Но нет единого мнения о том, какие предметы действительно есть источники мощности, и тем более – какие самые сильные. К тому же об этом обычно не говорят, чтобы не обидеть действительно могущественные силы. Таким образом, распределение по родовым классам зависит не от одушевленности, а от мощности: названия могущественных существ относят к первому роду [Корбетт, 1992: 24].

Морфема множественного числа в современных индоевропейских языках соответствует и морфеме двойственного числа, и морфеме множественного числа праиндоевропейского [Хенигсвальд, 1999: 140]. Известно, что в старшие эпохи развития славянских, германских и балтий-

87

Глава 2. Грамматические категории как отражение этнокультурной специфики языка

ских языков, а также в санскрите и древнегреческом категория числа была трехчленной (включала и двойственное число, которое принимали наименования парных предметов). В современных индоевропейских языках категория двойственного числа утратилась [Дегтярев, 1982; Иорданский, 1960; Lötzsch, 1965; Tesnière, 1925], оставив различные по значимости следы своего существования; ср. русские сочетания имени с числительными два, три, четыре по единственному числу (этимологическое двойственное). Ср., как учитывается это различие в сочетаемости по числу между русским и английским языком при переводе:

I had to claw away from the bank pretty lively four or fi ve times, to keep from knocking the islands out of the river (M. Twain “The adventures of Huckleberry Finn”); перевод Н. Дарузес: Я старался держаться подальше от берега, и раз пять-шесть мне пришлось сильно оттолкнуться от него, чтобы не налететь на островки.

Нет ни одного славянского языка, где не сохранялась бы та или иная часть этих старых форм, своеобразно включенная в грамматическую категорию числа, основанную на значении множественности. Помимо общих черт в истории двойственного числа в славянских языках, отдельные славянские языки переживали и свои особые, специфические процессы, связанные с утратой двойственного числа. Различие конкретных путей утраты двойственного числа в разных славянских языках способствовало углублению своеобразия общей грамматической структуры каждого из этих языков. Еще В. фон Гумбольдт предостерегал от взгляда на двойственное число только как на категорию, возникшую для обозначения любых двух предметов, или как на особый вид множественного числа (так называемое ограниченное множественное). Не только в индоевропейских, но во всех других языках, использующих двойственное число, по Гумбольдту, релевантно понятие парности, двойственности как единства двух по природе или исторически взаимосвязанных предметов, т.е. как особой формы собирательности.

Изменение представлений, которые послужили основой отнесения к грамматическому классу, нередко определяет динамику грамматического класса. На основании того, что некоторые русские pluralia tantum перешли в разряд слов с двучисловой парадигмой (кресла, фортепианы), иногда высказывалось мнение, что это реликтовый, непополняемый разряд, который и вовсе может бесследно исчезнуть. Ср. статью С. Булич в Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона, где анализируются случаи типа латинского litterae (буквы, мн. ч.), послужившего основой итал. lettera (ед. ч.), франц. letter (ед. ч.). С. Булич считает, что «на пути

88

2.2.Этноспецифическое и социоспецифическое воплощение грамматических значений

кпревращению в подобные формы единственного числа находятся так называемые pluralia tantum вроде наших сани, ножницы, щипцы, грабли и т.д., множественное число которых имеет скорее формальный характер и не подтверждается внутренней психологической необходимостью». Ср. также утверждение Н.С. Поспелова о том, что «в русском языке… существуют ставшие пережиточными в нем бесприставочные формы многократного вида, существительные, употребляемые только во множественном числе, формы собирательных числительных и т.п.» [Поспелов, 1950: 13], и оценку группы pluralia tantum как «непродуктивной и пережиточной» в учебном пособии А.Н. Гвоздева [Гвоздев, 1973: 162]. Характерно, что такие оценки даются в работах общего характера, т.е. не в тех, которые нацеленно изучают именно этот разряд. В трудах же, монографически описывающих pluralia tantum, нередко содержатся совсем иные представления об этой группе. Так, в статьях и диссертационном исследовании И.Ж. Якубова утверждается, что разряд pluralia tantum богат и продуктивен, что 76 процентов имен pluralia tantum представляют собой слова активного запаса [Якубов, 1976: 86].

2.2.2.Социальная детерминация морфологической формы

По сути дела, все попытки охарактеризовать языки типологически (например, языки с аналитической или синтетической тенденцией, языки эргативного или активного строя) подразумевают выход на специфику мышления [Карасик, 2004: 172]. Сравнительно-историческое языкознание давало неоспоримые свидетельства того, что языки в ходе своей эволюции «упрощаются» – утрачиваются («выветриваются») избыточные грамматические формы, исчезают целые типы склонения. Младограмматики обратили внимание на то, что язык стремится избавиться от дублетных образований, что сходные (параллельные) формы дифференцируются семантически и сохраняются только при условии этой дифференциации.

Интересно, что еще Ш. Балли, один из издателей соссюровского «Курса общей лингвистики», стремился ограничить сферу функционирования в языке произвольного (немотивированного) знака и расширить сферу знаков мотивированных [Балли, 1955: 146–147]. Если с помощью языка люди передают не только мысли, но и чувства, отношение к обсуждаемому, то слова, используемые для этого, не могут быть «немотивированными». В первую очередь это касается таких сфер, как переносные значения, полисемия, грамматическая полифункциональность.

89

Глава 2. Грамматические категории как отражение этнокультурной специфики языка

Притом что социальная обусловленность языка вообще и грамматики в частности представляется трюизмом, характер этой связи понимается весьма неоднозначно. Так, теория Н.Я. Марра в своем основании имела тезис о полном параллелизме процессов развития языка и общества: смена общественной формации неизбежно влечет за собой коренное изменение структуры языка, при этом внутренние факторы языкового развития полностью игнорировались. «Как это ни звучит парадоксально, Н.Я. Марр предлагал ослабить (!) значение внутренних законов развития языка как такового, перенося центр тяжести не только в семантике, но и в морфологии на обусловленность языковых изменений социально-экономическими факторами» [Русский язык и советское общество…, 1968: 18]. Движущей антропоцентрической силой у марристов является народная масса, социум. Социальный момент декларируется предельно резко: «Являясь важнейшим средством человеческого общения, язык социально обусловлен во всех своих частях, не исключая построения отдельных фонем» [Мещанинов, 1949: 31], т.е. имеет место почти что «объяснение экономическими причинами передвижения гласных в верхненемецком языке», чего, по Ф. Энгельсу, нельзя осуществить, «не сделавшись смешным».

Современные исследования, посвященные проблеме социальной обусловленности языка, сформировали надежную базу многих теоретических положений о социально-языковых связях и зависимостях, однако, как справедливо отмечает Т.И. Сосновская, грамматические формы и категории в этом ракурсе анализа остаются «неосвоенной, пустой нишей»: такой анализ содержит известный «интеллектуальный риск», ибо прочно укоренилась пресуппозиция имманентности фонетики и грамматики, с одной стороны, и социальной «ангажированности» лексики – с другой (признанию и тщательному исследованию социальной обусловленности грамматики противодействует опасение обвинений если не в «вульгарной социологизации языковых явлений», то в некорректности) [Сосновская, 2006: 5]. По мысли цитируемого автора, системность языка определяет то обстоятельство, что социально детерминированные изменения в лексике немедленно проецируются на грамматику. Именно такое фундаментальное свойство языка, как межуровневое взаимодействие, оказывает решающее влияние на трансформации в области морфологических форм. «Грамматика не может быть в стороне от языка, социальная природа которого очевидна» [Будагов, 1978: 158].

Р.А. Будагов писал о том, что социальные факторы действуют сквозь призму самого языка, его системы, поэтому исследователи должны стре-

90