Морфологические категории антропоцентрический и лингвокультурологический аспекты интерпретации

6.1. Грамматика в словарном представлении

Собственно грамматические словари актуальны для тех языков, в которых, как в русском, слово способно выступать во многих грамматических формах. В «Грамматическом словаре русского языка» А.А. Зализняка (первое издание – 1977 г.) содержится около 100 000 слов, каждое из которых сопровождается информацией, позволяющей построить любую грамматически правильную форму любого из этих слов. Особенности русской грамматики (выражение грамматических и словообразовательных значений формальными элементами, стоящими после корня, прежде всего – суффиксами и окончаниями) делают наиболее оптимальным обратный алфавитный порядок, при котором рядом оказываются слова, сходные по грамматическим свойствам.

На основе этого словаря был разработан ряд компьютерных программ морфологического анализа и синтеза текстов на русском языке. Этот словарь «содержит обширную информацию о трудностях русской грамматики» [Баранов, 2003: 69]. «Золотой век лексикографии» отмечен в том числе и появлением гибридной лингвистической науки – «грамматикографии» [Жунусова, 2001: 3], разрабатывающей принципы описания грамматических явлений в словарях разных типов.

Одна из актуальных идей современной лексикографии – идея лексикографического портрета, или «малой монографии об отдельном слове». Идеи и задачи лексикографического портретирования были выдвинуты школой академика Ю.Д. Апресяна и успешно реализованы в трех выпусках «Нового объяснительного словаря синонимов русского языка», где детальное портретирование сочетается с установкой на единообразное представление лексем одного типа и принципом интегральности (т.е. стремлением возможно более полно согласовать словарную информацию с грамматическими и иными правилами русского языка, максимально учесть все многообразие синтагматики слова). «Любое знаменательное слово можно считать семантически самодостаточным, то есть семантически в нем представлено все то, что в нем есть, и нет ничего того, чего в нем нет. Но стоит слово поставить в связь с другими словами, столкнуть с другим словом, тоже семантически самодостаточным, обладающим своим набором сем, как мы тут же увидим, что между ними появляются неизвестные до того связи, как бы“силовые”или“магнитные” линии» [Кривоносов, 1996: 459–460].

Лексикографический портрет как элемент словаря, мыслимого в рамках интегрального лингвистического описания, существенно отличается от обычного словарного описания. В него включаются некоторые принципиально новые типы информации о лексеме, никогда прежде не

191

Глава 6. Грамматикография: лингвокультурологический и антропоцентрический аспекты

входившие в словарь. Такова, например, информация о нетривиальных коммуникативных и прагматических свойствах лексемы. Традиционные типы информации при этом существенно расширяются. Так, прежде единое однослойное толкование в лексикографическом портрете расчленяется и подается как совокупность ряда раздельных семантических структур (ассерции, пресуппозиции, модальная рамка, рамка наблюдения). Серьезно расширяется объем сочетаемостной информации. Если в традиционной лексикографии учитывался по преимуществу лексический план сочетаемости, то в «лексикографическом портрете» особую значимость приобретают морфологические, синтаксические, семантические, прагматические и коммуникативные сочетаемостные свойства и ограничения.

Поэтому слова с формально двучисловой парадигмой, но (в связи с неиндивидуальностью семантики) регулярно используемые в контекстах с обобщенно-собирательным значением формы единственного числа (антропонимы обобщенной семантики типа человек, враг, зритель, рабочий, фермер и фаунонимы типа птица, рыба), должны быть в этом своем качестве подробно описаны с опорой на наиболее типичные контексты:

Every drug known to man… (www.guiz.myyearbook.com/my space/Music).

Our fi rst enemy are the Taliban, our second enemy is the army (www.afrakwar.com/blog/2009/07/06).

The Enemy are the future (www.samisdata.net/blog).

Time to take note: enemy are drawing targets on their foreheads (www. democraticunderground. com/discuss).

The enemy are the complicit capitalists and politicians. By itself, Al Quaeda is nothing (www. democraticunderground.com/discuss).

Nuclear worker are establishing dialogue with the public in St. Petersburg

(www.minatim.ru/en/press-releases/9603_21.04/2008).

Policy of employment of forein worker.

Therefore national policy on employment of forein worker are suited to the need of country (www.jobsdb.com.my/MY/Employer/pdg) и т.п.

При этом важно помнить, что словарь по сути своей предполагает лапидарность подачи материала и не должен превращаться в ученые записки, что полнота информации неизбежно вступает в конфликт с жанровыми особенностями лексикографии. Что же касается опубликованных материалов, реализующих идею лексикографического портретирования (коллектива под рук. Ю.Д. Апресяна), то они адресованы, скорее, лингвистам, а не широкому кругу пользователей и в этом смысле напоминают «ученые записки».

192

6.1. Грамматика в словарном представлении

По мысли Ю.Д. Апресяна, словарь лексикографических портретов решает некую сверхзадачу, в общем чуждую толковому словарю обычного типа [Апресян, 1995: 486]. Сверхзадача словаря лексикографических портретов состоит в том, чтобы представить лексику языка как систему. Не ясно, почему отражение системных отношений лексических единиц называется задачей, чуждой общему толковому словарю (где, как известно, даже эксплицитно представлены системные связи по линии синонимии, антонимии и тем более многозначности), однако бесспорно, что принцип лексикографического портретирования открывает гораздо бόльшие возможности для системного представления словарных единиц, для вычленения особых лексикографических типов (компактных групп единиц, имеющих общие семантические и коммуникативные свойства), для установления взаимозависимости семантических и прагматических свойств лексемы и т.д.

«В отличие от свободного изложения мысли в статье, книге, где можно оговорить спорность и условность, субъективность и неотличность высказываемого, в словаре все должно быть истиной в последней инстанции» [Девкин, 2005: 25]. Возможно, это противоречие может быть снято в изданиях синкретичного типа – соединяющих грамматическое описание и словарь.

Одно из трудноразрешимых противоречий между словарным представлением языка и языковой динамикой обусловливает неудовлетворенность лексикографией. «…Постоянное функционирование слова на грани дозволенного и недозволенного (с позиций эталонной нормы) ставит составителя словаря в положение арбитра, роль которого то и дело бывает невозможно принять, поскольку допустимость пограничных явлений в реальной ситуации общения определяется обстоятельствами и произвольное субъективное решение выбора толерируется сообразно обстоятельствам, учесть которые словарь зачастую не в состоянии» [там же: 22].

Язык существует и развивается как целенаправленно функционирующая система, которая «изменяется, чтобы функционировать» [Косериу, 1963: 342]. Когнитивно ориентированная типология исходит из того предположения, что «пределы варьирования в конечном счете обусловливаются особенностями человеческого интеллекта и коммуникации, то есть когнитивной способностью человека» [Кибрик, 2003: 44]. Реальная трудность, которая стоит перед носителями языка, состоит в выборе необходимого варианта в соответствии со стилевыми и жанровыми особенностями текста, в связи с той или иной коммуникативной ситуацией

193

Глава 6. Грамматикография: лингвокультурологический и антропоцентрический аспекты

и дискурсивными практиками. К примеру, корреляты учитель/учительница могут быть применены по отношению к женщине и в нейтральном языке. Но если в строгом официальном употреблении предпочтителен мужской род, то в межличностном общении более уместен женский и, напротив, неуместен мужской. Более того, есть жанры делового стиля, где женский коррелят полностью неприемлем. В документах об образовании обязательна формулировка учитель, а не учительница. С другой стороны, высшая мелиоративная оценка все-таки связана не со словом учительница, а со словом учитель, так как именно в мужском роде приобретается добавочное значение (отмеченное толковыми словарями) – ‘высший духовный авторитет’. Все эти прагматические добавочные смыслы вместе с рекомендациями о стилевых, жанровых и дискурсивных особенностях употребления феминизмов сделали бы словарную информацию апеллятивной. К сожалению, в первом словаре, который попытался воспроизвести фрагмент гендерной картины мира в русской лингвокультуре – в «Толковом словаре названий женщин» Н.П. Колесникова (2002) такой информации нет. В.Д. Девкин писал: «Если уже “феминистский аспект” (учет “женских” параллелей разных номинаций) имеет под собой какую-то почву, то следовало бы отразить это в специально посвященном этому словаре» [Девкин, 2001: 89]. На сегодняшний день, насколько нам известно, есть только один словарь русского языка такого типа – словарь Н.П. Колесникова с обширным перечнем номинаций женщины – 7000 единиц, большинство которых почерпнуто из словаря В.И. Даля и имеют помету «устар.»

На уровне словаря серьезную трудность вызывает стилевая (жанровая) дифференциация словника. В словаре Н.П. Колесникова директорша (в обоих значениях) снабжена пометой «разг.», а дикторша никакими пометами не снабжается (из чего следует, что это нейтральное, межстилевое слово, пригодное во всех сферах и жанрах общения). Читатель оказывается дезориентирован относительно возможностей адекватного и эффективного применения женских коррелятов в различных ситуациях общения. Ф.Н. Сорокалетов предлагал сделать представление родовых коррелятов в толковых словарях более последовательным и включать в новое издание БАС все слова типа бригадирша без каких-либо ограничительных и стилистических помет [Сорокалетов, 1980: 14–15]. По прошествии почти тридцати лет после этой рекомендации становится ясно, что ее осуществление связано со многими трудностями. Главная из них состоит в том, что парные корреляты от многих наименований лиц так и не стали (и вряд ли станут) нейтральными.

194

6.1. Грамматика в словарном представлении

Метаязык лексикографического описания, как известно, в стилевом отношении нейтрален. Поэтому толковать слово докторша через номинацию врачиха, как это делается в словаре Н.П. Колесникова, некорректно.

Род справедливо называют категорией, наиболее тесно связанной с социальными сторонами жизни: многие женские наименования возникли и стали частотными исключительно по экстралингвистическим причинам (в связи с распространением тех или иных видов деятельности среди женщин). Но проблема состоит в том, что частотность женского коррелята далеко не всегда пропорциональна распространенности профессии, вида занятий среди женщин. Количество женщин-врачей никак не отразилось на судьбе женского коррелята: врачиха звучит оскорбительно (если это не в детской речи), и вряд ли это прагматическое созначение изменится в обозримом будущем.

Трудно согласиться и с объемом словника словаря Н.П. Колесникова (точнее – с ориентацией только на те единицы, которые имеют формальные показатели женского рода). К примеру, слово товарищ, не отмеченное в словаре, в советское время в равной мере применялось в обращениях и к мужчинам, и к женщинам и совершенно вытеснило отмеченный в словаре коррелят товарка. Это не могло быть иначе, поскольку само это слово воспринималось как символ социального равенства, новой жизни, новых отношений.

Анализ существующих словарей может дать ответы на некоторые вопросы, решаемые в рамках лингвистической гендерологии, а именно:

1.Какими языковыми средствами конструируется гендер?

2.Какие ограничения накладывает гендерный фактор на употребление языковых единиц?

Однако картина, которую способны нарисовать лексикографические издания, не вполне адекватна в силу того, что далеко не все ограничения, связанные с гендерными стереотипами, фиксируются на уровне словаря или же эти ограничения трактуются произвольно. Тем более не успевает лексикография за новыми изменениями в коммуникации, обусловленными идеями политкорректности, а также сложным комплексом экстралингвистических факторов. Но такие параметры, как «незаметность» женщин в языке, вторичность женского статуса по отношению к мужскому, и существующие словари отражают достаточно полно.

Для грамматикографии чрезвычайно актуальна фиксация транспозиций граммем. Для транспозиции как явления метафорического порядка недостаточно сходства или даже тождества денотативных значений

195

Глава 6. Грамматикография: лингвокультурологический и антропоцентрический аспекты

оппозиционных форм. Переносное употребление возможно только в том случае, если форма, находясь в несвойственном ей окружении, способна выражать дополнительные смысловые и/или эмоционально-экс- прессивные, стилистические, прагматические и т.п. оттенки, которые не могут быть выражены формой в первичной функции (т.е. той формой, на место которой транспонирована оппозиционная форма), либо выражение их потребует специальных усилий в виде построения особых конструкций или введения лексических конкретизаторов.

При транспозиции, которая чаще всего осуществляется на противоречии контексту только одного из дифференциальных признаков оппозиционных форм, этот семантический признак не нейтрализуется (ср. единственное синекдохическое или множественное гиперболическое число). Именно на его противоречии контексту (или ситуации) и основан весь смысл переносного употребления. Транспозиция граммем формирует «грамматические синонимы, которые, как и синонимы лексические, не могут находиться в отношениях свободного чередования, не нанося при этом ущерба коммуникативному эффекту» [Белоусов, 1978: 105]. Все оттенки прагматического созначения могут быть переданы с помощью иллюстративного материала.

Цитата, по мысли В.Д. Девкина, хороша своей документированностью, «подписанностью», конкретностью временной и социальной, но она плоха вырванностью из контекста. Ср. выражение В.Д. Девкина относительно распространенного словарного недочета: словарь «болен цитатами» [Девкин, 2005: 42]. Дело в том, что многочисленные цитаты не просто «поглощают драгоценное словарное пространство», но способны даже запутать читателя, который не знаком с контекстом, откуда произведено извлечение минитекста. Однако именно цитата способна наиболее полно репрезентировать всю прагматическую информацию.

Для морфологической категории, как и для лексемы в целом, актуально противопоставление стандарта и субстандарта, различение литературных форм и форм, присущих диалектам, просторечию и жаргону. Термин социолингвистики «просторечие» ввел в широкий научный обиход в 20-е гг. ХХ в. Б.А. Ларин. Термин стал использоваться для выражения понятия «третьего круга явлений» – городской речи как непосредственной лингвистической среды литературного языка. Термин начал применяться для обозначения речи людей, недостаточно овладевших нормами литературного языка, и противопоставлялся, с одной стороны, литературному языку, а с другой – территориальным диалектам и жаргонам. Вполне традиционной стала и соответствующая лексикографическая помета, относящая слово к этому пласту лексики.

196

6.1. Грамматика в словарном представлении

В.М. Лейчик, исследовавший динамику функциональных стилей русского языка, пишет о просторечии как о стиле языка, который в 20-е гг. ХХ в. был вне пределов литературного языка: «За рамками литературного языка, на периферии стилистической системы современного русского языка располагался стиль просторечия (городского и сельского), внутри которого выделилось несколько социальных и профессиональных жаргонов…» [Лейчик, 2006: 187]. При лексикографической квалификации грамматических форм рода и числа типично неразличение разговорного и просторечного. См. многочисленные примеры противоречий

всловарях, представленные в работах: [Брусенская, 1994; Ласкова, 2001, Мелихова, 2008; и др.]. Очевидно, поэтому, анализируя «Большой толковый словарь русского языка» под ред. С.А. Кузнецова, вышедший в 1998 г., В.Д. Девкин с одобрением пишет о том, что наконец-то появился русский словарь, отказавшийся от неграмотной пометы «просторечие». «Если в теоретической русистике возникло недоразумение – недопустимая двусмысленность этого термина (1. – сниженность, разговорность и 2. – неграмотность, сигнал необразованности), то тащить эту несуразность в словарь, где нет возможности при каждой поставленной помете “прост.” извиняться за ее применение, практически невозможно» [Девкин, 2005: 45].

Можно согласиться с тем, что теоретическая неразработанность отличий разговорного и просторечного делает малоинформативными соответствующие словарные пометы. В то же время не вызывает сомнений, что субстандартные языковые формы (прежде всего – просторечие) входят в компетенцию среднестатистического носителя языка. Они «выступают формами лингвистической реализации карнавально-игрового аспекта культуры социума, в соответствии с чем их основное назначение заключается не столько в передаче фактической информации, сколько

ввыражении субъективной оценки, эмоционально-экспрессивной реакции говорящего по поводу предмета, ситуации, участников общения…» [Капранова, 2009: 3]. В указанной работе справедливо подчеркивается, что с точки зрения исторического возникновения и непреднамеренного употребления такой ненормативной формы общенационального языка, как просторечие, большую роль играет фактор малограмотности носителей, диалектного происхождения или социальной маргинальности источника слов. Это, однако, не исключает факта, что использование таких единиц может быть целенаправленным средством создания игрового стиля. Характерно, что все большие языковые культуры располагают развитыми субстандартными ресурсами. «С ростом кодификации лите-

197

Глава 6. Грамматикография: лингвокультурологический и антропоцентрический аспекты

ратурного языка, сопровождающейся его стилевой дифференциацией, растет и тенденция противопоставить этой “высшей” форме своего рода “низшую” – жаргонно-просторечную; чем развитее литературный язык, тем сильнее “ножницы”» [Капранова, 2009: 9]. Наиболее частое разноречие в словарях, касающееся женских коррелятов, связано с пометами «разг.» и «прост.» Н.А. Капранова полагает, что противопоставление разговорной и просторечной лексики «весьма надуманно», а по сути речь идет об одном и том же явлении: о стилистически сниженной лексике, которую не рекомендуется использовать в официально-деловых формах общения. И таким образом, помета «разг.» обусловлена функциональной сферой употребления соответствующих единиц, в то время как помета «прост.» характеризует социальную группу их пользователей, по крайней мере, с точки зрения происхождения. Эти аспекты, считает указанный автор, не исключают друг друга, так что их противопоставление логически неоправданно. Собственно говоря, отнесение единиц к категории просторечных предполагает, что они могут использоваться только в тех формах общения, которые характеризуются как «разговорно-фа- мильярные» [там же].

Однако помимо разговорно-фамильярных форм есть просто разговорные, и проблема состоит в том, чтобы определить место на шкале: нормативное (стандартное, межстилевое, общий узус) – разговорное – просторечное. Разговорный стиль никто не пытается вывести за границы литературного языка в классическом его понимании, в то время как просторечие (которое, конечно, из всех шести функциональных стилей литературного языка ближе всего к разговорному стилю) никто не мыслит в границах литературного языка (даже при самом расширенном и демократичном понимании последнего). Так что проблема не снимается ни отказом от лексикографической пометы «прост.», ни отождествлением разговорного и просторечного, как это предлагается в указанной работе Н.А. Капрановой (ср. ее формулировку «разговорно-простореч- ный язык»).

Для лексикографа принципиален вопрос: какой из типов нормы он берется отразить. Как известно, по этому принципу различают словарисправочники (для которых главная задача состоит в полноте представляемого материала) и собственно нормативные словари (материал которых тщательно «фильтруется»). На протяжении многих десятилетий существовал термин социолингвистики – просторечие. Затем все чаще стали говорить о «негомогенности» понятия «просторечие», поскольку этим термином стали обозначать не только ненормативное (негра-

198

6.2. Лингвокультурологический и антропоцентрический аспекты…

мотное), но и ненормативное, возникшее вследствие «игры с нормой», вследствие особых авторских интенций (сознательные девиации). В конце концов, современные толковые словари начали отказываться от пометы «прост.» как от «неграмотной». Таким образом, термин, ставший неудачным из-за своей неоднозначности, способной направить мысль по ложному руслу (как сигнал коллоквиальности и одновременно простонародности, невладения нормами), перестал быть общепризнанным, а в качестве словарной пометы частично редуцирован.

Но вместе с тем существует мнение не просто о реальности феномена «просторечие», но также о том, что его границы необыкновенно расширились в последние десятилетия. Наряду с авторами, которые полагают, что просторечие – это образование, имеющее системную организацию и, следовательно, представляющее собой одну из форм существования языка (ср.: «Просторечие обладает статусом самостоятельной формы существования языка, соотнесенной с определенным социумом. Оно образует в архисистеме ряд оппозиций» [Туманян, 1985: 161]), есть те, кто считает его несистемным образованием. Ясно, что для непротиворечивого представления в словаре информации такого рода (отнесенности грамматической формы к одному из типов нормы или «вывода» ее за шкалу нормативности) необходим тщательный анализ обстоятельств и условий функционирования грамматических форм в различных стилях, жанрах и дискурсивных практиках.

6.2.Лингвокультурологический и антропоцентрический аспекты морфологических категорий и лексикография

Традиционно грамматика понимается как «царство общих правил», в то время как словарь – сфера отдельных элементов; грамматика имеет дело с обобщающими дескриптивными формулировками, а словарь – с частными явлениями. Однако «укрупнение» объекта, свойственное современной лингвистике, не может оставить в стороне и такую сферу, как лексикография.

Расширению границ грамматики и «грамматическому статусу лексикологии» посвящены работы В.П. Даниленко (1992, 2005). При внимательном прочтении классических трудов по языкознанию, считает В.П. Даниленко, можно обнаружить, что идея включения лексики в дисциплинарную структуру грамматики отнюдь не нова: о лексикологии «как отдельной ветви грамматики» упоминал Бодуэн де Куртенэ (1973),

199

Глава 6. Грамматикография: лингвокультурологический и антропоцентрический аспекты

Ф. де Соссюр пытался обосновать необходимость включения лексикологии в грамматику на материале супплетивных способов выражения грамматических категорий в разных языках и считал, что лексикология естественным образом вольется в грамматику, если последняя будет члениться на два раздела – теорию ассоциаций и теорию синтагм (1977). В. Матезиус и Л. Вейсгербер на практике ввели лексикологию в свои грамматики (см. подробнее: [Даниленко, 2005: 29–32]). Вслед за В. Матезиусом В.П. Даниленко предлагает, исходя из речевой деятельности говорящего, такое понимание дисциплинарной структуры грамматики: грамматика делится на словообразование (исследующее вопросы, связанные с созданием новых слов) и фразообразование, в состав которого, в свою очередь, включаются лексикология, морфология и синтаксис [там же].

Первая из этих дисциплин направлена на изучение лексического периода фразообразования, состоящего в отборе лексем для создаваемого предложения. Морфология исследует проблемы, связанные с новым периодом фразообразования, в процессе которого осуществляется перевод лексических форм слова (лексем), отобранных говорящим в первый период фразообразования, в его морфологические формы. Синтаксис, наконец, изучает заключительный период фразообразования, результатом которого является готовое предложение. Таким образом, получается, что в дисциплинарной структуре грамматики лексикология получает вполне «органическое место»: она связана с тем периодом в деятельности говорящего, когда он лишь отбирает слова для создаваемого предложения (в грамматически исходной форме); «пропущенное через горнило морфологизации и синтаксизации», создаваемое предложение затем получает свое окончательное формирование.

Положения В.П. Даниленко противостоят так называемой «метафоре ящика» (box metaphor): лексика и грамматика представляются в виде двух ящиков, а процесс перехода в одну или другую сторону – в виде «перекладывания» вещей из одного ящика в другой. Такое представление создает иллюзию о том, что можно провести строгую границу между лексикой и грамматикой, разделив их по разным ящикам.

Идеи В.П. Даниленко базируются на признании тесной, органической связи лексики и грамматики, что, в общем, уже стало аксиомой в лингвистике. Однако признанию (и одновременно детальному изучению и описанию) многообразных межуровневых связей нисколько не препятствовало само вычленение (для целей анализа) различных уровней – лексического и грамматического. Конечно, предлагаемое в рабо-

200