Морфологические категории антропоцентрический и лингвокультурологический аспекты интерпретации

Выводы по главе 3

Гендерные оппозиции конструируются как социальные модели, отражающие нормативные установления, характерные для той или иной лингвокультуры. Гендерная картина мира, присущая каждой культуре, подразумевает такое видение человеком реальности, когда предметы, свойства и отношения категоризуются при помощи бинарной оппозиции мужского и женского начал. Социокультурные гендерные нормы проявляются в языке в виде так называемой «гендерной асимметрии».

Языковой андроцентризм связан с тем, что язык отражает социальную и культурную специфику распределения гендерных ролей. Языковые данные, полученные лингвистикой, являются важным источником информации о характере и динамике гендерного конструкта. Характерно, что даже грамматика – внутренний ярус (в том числе – морфологическая категория рода) – имеет андрогенные черты. С позиций гендерного подхода необходимо исследовать не только те языковые единицы, в значение которых входит компонент «пол», но гораздо более широкий круг лингвистических феноменов, и в первую очередь – морфологические родовые формы имени.

Зооморфизмы, т.е. зоонимы (анимализмы), употребляемые метафорически и в этой своей функции обслуживающие антропосферу, в языках, обладающих развитой морфологической категорией рода, используются чаще всего в соответствии со своей родовой характеристикой.

Гендерный концепт позволяет по-новому исследовать традиционный объект грамматики – морфологический род. Гендерные асимметрии, отраженные в морфологических формах, демонстрируют реально сложившиеся стереотипы конструирования мужской и женской идентичности, присущие определенной лингвокультуре.

Гендерные параметры, вносимые в лингвистическое описание, расширяют возможности антропоцентрического и лингвокультурологического исследования языка в целом и его грамматического уровня в частности.

131

ГЛАВА 4. АНТРОПОЦЕНТРИЧЕСКИЕ ПАРАМЕТРЫ МОРФОЛОГИЧЕСКОЙ КАТЕГОРИИ ЧИСЛА

4.1.Соотношение универсального и этноспецифического в воплощении количественных различий

Онтологическая категория плюральности (количества), будучи универсальным звеном концептуальных картин мира, наблюдаемых в различных языках, входит в основу единой логико-мыслительной базы, которая отражается в языковой системе разных народов. «Категория количества, наряду с категориями предметности, качества, сущности и явления, причины и следствия, необходимости и случайности, принадлежит к универсальным категориям, в основе которых находится реальная действительность во всем многообразии ее репрезентаций» [Категория количества … , 1990: 42]. Общие для всех людей интеллектуальные процессы осмысления мира, логические законы мышления и способность связывать понятия являются основой для формирования таких универсальных категорий, как категория количественности.

Поиски грамматических универсалий восходят к античным грамматикам, а начиная с грамматики Пор-Рояля утверждение о наличии общеязыковых универсалий приобретает научные основания. Первая универсальная грамматика получила онтологическое обоснование и выводилась из единства мира. «В Новое время, проникнутое безграничной верой в человека и его разум, причины языкового строя начинают искать прежде всего во внутреннем мире человека, его разуме. Грамматическая категоризация выводится из общих для всех народов и во все времена действий ума, операций рассудка, законов логического анализа мысли» [Зубкова, 2001: 93].

Теория универсалий проделала эволюцию от поисков поверхностных, затем импликативных универсалий к широкому типологическому сопоставлению способов реализации одной и той же содержательной универсалии в языках мира [Архипкина, 2005: 16]. Идея количества пронизывает всю семантическую сферу языка [Рифтин, 1946: 50–65]; ср. многочисленные примеры поисков системности в языковом представлении количественной семантики в трудах, посвященных описанию функцио-

132

4.1. Соотношение универсального и этноспецифического в воплощении…

нально-семантического поля количественности на материале различных языков (обстоятельная библиография представлена в работе [Архипкина, 2005]).

В языках мира самой частой из именных категорий является категория числа [Мечковская, 2001: 266], причем языки с категорией числа отличаются друг от друга «масштабностью» этой категории:

–число выражается формально у всех частей речи (русский, немецкий, французский, испанский, хинди);

–нет числовых различий у прилагательных (английский, венгерский, турецкий, японский, китайский, корейский, монгольский);

–не различается число у глагола (английский – в 1 и 2-м лице, скандинавские языки, японский, монгольский, китайский);

–имеются факультативные различия чисел у существительных (турецкий, монгольский).

«Грамматическая категория числа существительных раскрывает отношение качества, отраженного в лексическом значении слова (всякий предмет есть воплощение определенного качества), к его количественному проявлению – через грамматические значения проявления качества в единичной реальности или в их множестве» [Чесноков, 1990: 5]. Как пишет Дж. Гринберг, внутри систем числа существует определенная иерархия, которая состоит в следующем: нет языка, который, имея тройственное число, не имел бы двойственного; нет языка, который, имея двойственное число, не имел бы множественного (универсалия 34) [Гринберг, 1999б: 185]. Весьма редкие случаи четырех грамматических чисел – с тройственным числом – представлены в папуасских языках (ава, киуаи, биака), а также в языке хопи [Мельчук, 1998: 90–91]. Помимо тройственного, иногда выделяют еще и четверственное число, однако Г. Корбетт, исследовавший эти формы, сделал заключение, что в реальных текстах они все-таки получают значение паукального числа, а значение ‘четыре’ реконструируется у них только этимологически [Corbett, 2000]. Следовательно, в самых развитых системах грамматического числа существует не более пяти противопоставлений.

По ряду причин обусловленные обобщения действительно имеют стратегическое значение для изучения общих свойств человеческих языков. Они гораздо более многочисленны, чем неограниченные обобщения, ясно показывают взаимосвязи между языковыми переменными (например, между двойственным и множественным числом) и устанавливают между категориями языка иерархические отношения. Например, тот факт, что двойственное число имплицирует множественное число, –

133

Глава 4. Антропоцентрические параметры морфологической категории числа

иначе говоря, что двойственное число не может существовать в языке без наличия в нем множественного числа, тогда как обратное не имеет силы, позволяет нам сделать вывод, что в известном смысле множественное число является в человеческом языке более фундаментальной категорией, чем двойственное число [Гринберг, 2004: 152–153].

Категории не-единственного числа являются маркированными категориями по отношению к единственному, что выражается в следующей универсалии: не существует языка, в котором форма множественного числа не имела бы каких-нибудь ненулевых алломорф, в то время как есть языки, в которых форма единственного числа выражена только нулевым показателем. Формы двойственного и тройственного числа почти никогда не бывают выражены только нулевым показателем.

У неединственных чисел форм словоизменения меньше, чем у единственного. Ср.: «Именно изменение по числу, а не о б л а д а н и е ф о р- м о й ч и с л а (принцип рода) является условием утраты различий по роду во множественном числе. Во множественном числе число субституирует род, принимая на себя его функцию обозначения операционально независимого предметного концепта» [Луценко, 1990: 21].

Поскольку категория числа почти всегда более тесно связана с основой, чем формы выражения падежа, постольку существует множество языков, имеющих категорию числа, но не имеющих категории падежа, и очень немного языков с категорией падежа, но без категории числа. Более близкая к центру (корню или главному слову эндоцентрической конструкции) категория, или имплицируемая категория, имеет тенденцию быть более сложной, а менее близкие, или имплицирующие категории, имеют тенденцию нейтрализоваться в ее присутствии.

Помимо универсальных свойств формальной числовой парадигмы, известны универсалии, касающиеся содержательной стороны грамматической категории числа. Форма единственного числа в обобщенно-соби- рательном значении – это явление общеевропейское. Д.Н. Кудрявский, характеризуя значения форм единственного числа в древнегреческом, отмечал: «Единственное число обыкновенно обозначает что-либо как единицу, причем эта единица сама может быть собирательной. Например: ό Пέρσης может значить не только ‘(один) перс’, но и использоваться в собирательном смысле ‘перс, персы’» [Кудрявский, 1964: 269].

Теперь она распродает остатки товара. Закупать новый по баснословным ценам смысла нет – покупатель уже не тот… низкая цена привлекала покупателя. И мы, если честно, рады тому, что произошло на Черкизовском рынке. Оптовики стали активнее интересоваться на-

134

4.1. Соотношение универсального и этноспецифического в воплощении…

шим товаром. А значит, пошел и покупатель… Интерес покупателя

вырос примерно на 30% (Аргументы и Факты на Дону. 2009. № 32).

“Listen to the singing,” the camerlengo said, smiling, his own heart rejoicing. “Nothing unites hearts like the presence of evil. Burn a church and the community rises up, holding hands, singing hymns of defi ance as they rebuild. Look how they fl ock tonight. Fear has brought them home. Forge modern demons for modern man. Apathy is dead…” (D. Brown “Angels & Demons”).

Brother will rise against brother, and they will kill each other in hate (S. Berry “The Romanov’s Prophecy”).

Though I don’t mind a person drinking if they do it in moderation (R. Zardner “Who Dealt?”)

В последнем случае обобщеное собирательное единственное число имени коррелирует с формой множественного числа местоимения, что актуализирует сему плюральности, присущую этому обобщенно-собира- тельному значению.

Из этого, однако, не следует, что не существует семантических ограничений на использование имени в таком значении (см. подробнее в главе 5). Последнее также представляет собой своего рода универсалию. Как утверждает Р.А. Будагов, не существует языков, в которых механизм выражения категории числа так или иначе не находился бы в зависимости от различных лексических групп, через посредство которых этот механизм действует [Будагов, 1965: 263].

В.З. Панфилов отмечает, что «языковое значение собирательности, поскольку оно обусловлено некоторыми общими свойствами человеческого мышления, присуще всем языкам независимо от их типологических значений» [Панфилов, 1982: 250]. Имена pluralia tantum могут быть отнесены к так называемым частичным универсалиям («почти-уни- версалиям»). Известно, что наличие в языке имен pluralia tantum коррелирует с таким признаком, как сочетаемость существительных с количественными числительными по множественному числу. Избыточная, на первый взгляд, форма множественного числа в случаях типа пять домов в русском языке (как и в большинстве индоевропейских языков, где это свойство распространяется и на сочетания с числительными два, три, четыре; ср. англ. two houses – дословно ‘два дома’) обусловлена тем, что множество воспринимается носителями этих языков прежде всего с точки зрения различий составляющих его элементов. Эти элементы мыслятся как некие отдельности, так что единица не может репрезентировать множество в целом. Характерно, что названия аморфных тел, состоящих из качественно разнородных элементов, нередко оформляются именно

135

Глава 4. Антропоцентрические параметры морфологической категории числа

как pluralia tantum – рус. щи, консервы, отходы, отбросы, обноски; англ. wastes, remnants, rags и т.п.

Втех же языках, где формирование категории числа шло с опорой на амплифицирующий плюраль (акцентирующий идею тождества, а не различия), отсутствуют pluralia tantum и числительные соединяются с именами по сингулярной модели. «Для носителей европейских языков данный факт может показаться странным: в то время как числительное явным образом указывает на множественность референтов, имя, тем не менее, стоит в единственном. Однако можно утверждать, что данный способ образования сочетаний даже более логичен, чем противоположный, ведь он позволяет избежать дублирования информации о множественности референтов, уже содержащейся в числительном. В целом сингулярная стратегия не менее употребительна, чем плюралистская. Ей соответствуют: багвалинский, цахурский, осетинский, финский, нивхский, татарский, бурятский, малаялам, тамильский, язгулямский, а также персидский языки» [Гращенков, 2002: 108]. Степень обязательности формы единственного числа в количественных сочетаниях варьируется от языка к языку. Довольно часто запрет на употребление формы множественного числа при числительном является достаточно строгим (тюркские языки).

Врусском языке существительное при числительных два, три, четыре – это этимологически форма двойственного числа, которая в синхронии воспринимается как единственное число. В разговорной речи, особенно в случаях расщепления количественно-именных сочетаний, где числительные два, три, четыре соотносятся с существительными, возможны формы множественного числа: Тетрадей купила четыре, карандашей – два [Горелова, 1974: 52].

Представление об эллиптическом плюрале находит отражение в наличии разряда существительных pluralia tantum и лексикализации форм единственного и множественного числа. Существование группы pluralia tantum и типичность лексикализации числовых форм характерны для большинства индоевропейских языков. В этих языках вследствие полной или частичной потери представления о том или ином множестве как о тождестве различий элемент, выделенный из множества, часто вообще не может репрезентировать его в целом. Это ведет к лексикализации числовых форм, а затем к постоянному пополнению разряда pluralia tantum [Брусенская, 1994: 124]. Ср. англ.: A work – works 1 (‘работа – работы’); works 2 – ‘завод, часовой механизм’; A colour – colours 1 (‘цвет – цвета’); colours 2 – ‘знамя’. В русском языке Лес – леса 1, но: леса 2 (строительные); час – часы 1, но: часы 2. В.И. Дегтярев, анализируя происхождение слов

136

4.1. Соотношение универсального и этноспецифического в воплощении…

pluralia tantum, отрицает обязательное наличие в деривате значения структурного множества и отмечает, что указанием на сложность обозначаемого объекта (орудия, механизма и т.п.) нельзя удовлетвориться, ибо такое объяснение не имеет лингвистической ценности, а происхождение русского часы связано не с характером или структурой денотата, а с собственно языковыми, внутриструктурными особенностями номинации – метонимическими [Дегтярев, 1982: 65].

Р.М. Майером был введен термин verba pluralia tantum для глаголов, лексическая семантика которых имплицирует множественность актантов [Категория количества … , 1990: 175]. Один и тот же фрагмент действительности, например падение книг с полки, может быть по-русски обозначен двумя способами: «Книги упали с полки» и «Книги попадали с полки». В первом случае выражается единичная денотативная ситуация, а во втором – множественная. Невозможно *Книга попадала, поскольку форма множественного числа имени поддерживает идею множественности денотативных ситуаций. Делимитативы примечательны и тем, что не вызывают у своего прямого дополнения эффекта определенности: Пописал письма в отличие от Написал письма не предполагает, что множество писем, о которых идет речь, было заранее введено в рассмотрение. Аккумулятивы с приставкой на- (Дети нарвали цветов на лугу) также имеют ряд семантических и синтаксических особенностей. Прежде всего, они предполагают множественность не совпадающих во времени подсобытий, где с каждым из подсобытий связано подмножество объектов, обозначенных прямым дополнением. Событие, обозначаемое предикатом нарвать цветов, – сумма таких отдельных подсобытий. Указание на точное количество (с помощью числительного) в таких случаях невозможно: понаписать книг, но *понаписать 20 книг. Такое сочетаемостное ограничение связано с тем, что у глаголов этого типа отсутствует значение достижения точного результата.

Помимо универсалий и почти-универсалий, естественно, есть специфическая для отдельного языка практика использования числовых форм. По словам Дж. Синклера, практика эта может быть описана как идиоматика языка или идиоматический принцип (the idiom principle) [Sinclair, 1991: 5–6]. За этим понятием стоят специфичные и уникальные черты языкового употребления, которые выводятся из привычек, традиций, норм. В русском языке выделяют так называемое «множественное привычное» (для слов двери, гости), которое используется даже по отношению к единичному денотату.

137

Глава 4. Антропоцентрические параметры морфологической категории числа

Русские формы множественного числа со значением парной сегментации (парного комплекта) частей тела (руки, ноги, плечи, лопатки, колени, локти, ступни, глаза, уши), предметов одежды (перчатки, рукавицы, ботинки), украшений (серьги, клипсы) и т.п. переводятся на финно-угор- ские языки формами единственного числа. А русские формы единственного числа (рука, нога, плечо, лопатка, колено, локоть, ступня; перчатка, носок, рукав, серьга) со значением индивидуальной сегментации переводятся на финно-угорские языки количественной конструкцией со значением ‘половины’ (половинная сегментация).

Сопоставляя pluralia tantum брюки со словами двучисловой парадигмы рубашка, пальто, О.Н. Ляшевская [Ляшевская, 2004в: 97–98] обращает внимание на известное сходство: как брюки имеют пару штанин, так рубашка, пальто имеют пару рукавов, т.е. детали, функционально смежные с руками. И если рубашка концептуализируется не как‘пара рукавов’, а как ‘целое, закрывающее тело и руки’, то дело здесь, очевидно, в визуальном факторе. Удельный вес части, закрывающей тело, слишком велик, чтобы не принимать его в расчет. Косвенным подтверждением адекватности такого объяснения является факт межъязыковой грамматической синонимии – оформление названий соответствующих видов одежды как pluralia tantum во многих европейских языках. Как пишет О.Н. Ляшевская, подавляющее большинство имен двусоставных инструментов и устройств объединяются следующими семантическими признаками [Ляшевская, 2004а: 94–95]:

1)обозначаемые объекты имеют две части, соединенные друг с другом;

2)эти части одинаковы или кажутся похожими (однородны);

3)эти части расположены симметрично относительно места их соединения;

4)эти части равноправны: в отрыве друг от друга они не могут выполнять предназначенную функцию;

5)данные части функционально значимы (хотя у обозначаемого объекта могут быть и другие части). Варьируется лишь конфигурация этих частей.

Признак одинаковости частей позволяет объяснить иное числовое оформление слов типа топор, молоток, нож. Интересно в этом смысле сравнить имена весы и безмен. Признак симметричности определяет плюральность первого имени (несмотря на то, что сегодня предмет, именуемый весами, может выглядеть совершенно иначе и не иметь двусоставного внутреннего устройства: напольные весы, форма имени со-

138

4.1. Соотношение универсального и этноспецифического в воплощении…

храняет представление о весах в прежнем виде, когда функционально доминирующими частями были две уравновешенные чаши) и двучисловую парадигму второго.

Знаменателен для концептуализации объектов как двусоставных и признак «подвижные части» (ср.: ножницы, клещи, щипцы, кусачки, тиски, пяльцы); при этом подвижность частей отвечает основному назначению предмета. Однако этот признак не является обязательным (ср.: очки, наручники, наушники). Как пишет О.Н. Ляшевская, «подвижность частей повышает их когнитивный ранг, а именно увеличиваются шансы, что объект будет представлен в языке так, будто он состоит только из пары этих частей» [Ляшевская, 2004а: 96].

«Когнитивная деформация» реальности – это одно из универсальных свойств человеческого познания. Грамматические значения – это именно те значения, которые «попадают в поле зрения увеличительного стекла»; это наиболее важные для данной ментальности значения. Именно поэтому вполне правомерны утверждения о том, что «через грамматическую категорию числа можно получить представление о характере носителей языка, о самопознании общества, о его способе видения окружающего мира, о культуре народа и его истории» [Мингазова, 2004: 12]. В.А. Плунгян справедливо называет важнейшим свойством грамматического значения «когнитивную выделенность» [Плунгян, 1998а: 78], которая, в свою очередь, предопределяет такое основополагающее качество грамматического значения, как облигаторность.

В отличие от рода, число существительного – реализационная категория, категория узуса. Нетривиальное соотношение числовой формы и количественного содержания характерно для многих языков, обладающих категорией числа: В пруду водится рыба; Человек смертен; When are you going to share with us your experiences? Cattle are kept for their meat; The police have been called in; The team are confi dent of victory; The Council are voting on the issue. По меткому замечанию В.А. Плунгяна, и сегодня продолжает жить (часто в неявном виде) убеждение, что значение граммемы (в отличие от значения лексической единицы) «неестественно» описывать как многозначное: в системе языка ему должен соответствовать некий единый объект [Плунгян, 1998б: 331].

Как пишет О.Н. Ляшевская, благодаря кажущейся простоте и иконичности число долго оставалось в плену структуралистских теорий, а идеологию исследования числа в рамках этой научной парадигмы можно обозначить как «принцип проведения границ» (имеются в виду границы между лексическим и грамматическим, между семантической и синтак-

139

Глава 4. Антропоцентрические параметры морфологической категории числа

сической категорией, между словоизменением и словообразованием, между основными и вторичными значениями форм и т.д.) [Ляшевская, 2004в: 15]. Однако длительность исследовательского интереса к категории числа привела к тому, что многие вопросы, связанные с этой категорией, решены более или менее однозначно. В систематизированный свод знаний о категории числа входят такие разделяемые большинством исследователей постулаты, как противопоставление числовых граммем внутри различных типологических схем (Дж. Гринберг, В.А. Плунгян), глубинная семантическая мотивированность числовой формы (А. Вежбицкая, Г. Корбетт, О.Н. Ляшевская и др.), позиционная обусловленность числовой формы (М.В. Панов, В.А. Плунгян). Хорошо известны разного рода асимметрии1 в сфере категории числа.

Обнаружение и описание инварианта категории числа остается острой проблемой в грамматической науке. При этом самым естественным пониманием инварианта является представление о нем как об общем смысловом компоненте, присутствующем в каждом из частных значений неоднозначной языковой единицы: такой компонент должен иметь нетривиальный статус (т.е. не должен относиться к семантическим примитивам) и должен «скреплять» все частные интерпретации единицы. «Подобное единство частных интерпретаций, обеспечиваемое общим смысловым компонентом, действительно представляет собой случай, наиболее “удобный” для языковой интуиции носителя языка и для лингвистического сознания исследователя» [Перцов, 1999: 8]. В другой своей работе Н.В. Перцов пишет о том, что наиболее интуитивно приемлемое и четко интерпретируемое нашим сознанием противопоставление – ‘один объект – более одного объекта в их раздельной интерпретации’ – так или иначе, мотивирует все частные проявления единственного и множественного числа существительного соответственно [Перцов, 2001: 172–181].

С.В. Конявская заметила, что под грамматическое противопоставление «один – не один» Н.В. Перцовым подводятся слишком разнородные явления, преимущественно – лексического плана. Кроме того, при таком понимании инварианта множественного числа размывается сама идея

1 Ср. так называемый феномен «совмещенных чисел» (conflated numbers), описанный в монографии [Corbett, 2000]: в отомангском языке паме неодушевленные существительные выражают значения единственного и двойственного числа одной формой, в то время как одушевленные имена их противопоставляют. Г. Корбетт предлагает для таких сложных случаев разграничивать первичную и вторичную системы числа: одну для вершины иерархии одушевленности, а другую – для нижних сегментов этой иерархии.

140