Морфологические категории антропоцентрический и лингвокультурологический аспекты интерпретации

1.2. Концепт и его грамматическое воплощение

Через пару месяцев, впрочем, у этой служебной и, по совести, давно подлежащей списанию мебели обнаружилась более законная хозяйка – вернувшаяся после годового пребывания в Польше энергичная докторица наших наук.

Можно, конечно, терзать душу провалами «Спартака» или нашей сборной, а можно ту же энергию потратить на то, чтобы болеть за свою единственную жену, не игрово, а всерьез борющуюся с замдиректоршей института.

Пожилые доктора и докторши наук почему-то обращались к молодой и абсолютно уверенной в себе писательнице как к некоей пифии: «А что вы думаете по поводу перестройки?» (Вл. Новиков «Роман с языком»).

Вот погибли 14 усыновленных ребятишек в Америке. Беда, трагедия. Все возмущены, особенно дамы-депутатки: не отдавать, ужесточить! Легко сказать – не отдавать! Каждый год «впервые выявляется» 100– 130 тысяч детей-сирот…(Отечественные записки. 2007. 11 окт.).

А критикессы, не упускающие случая напомнить о своем огромном педагогическом опыте, с порога отбрасывают возможность христианских ассоциаций при чтении «Гарри Поттера»; об эпизоде с Плаксой Миртл они могут сказать лишь – «Такого “добра” в книге навалом». Меня же их напоминания о своем «немалом опыте работы с детьми» не убеждают. Когда я вижу человека, который еще верит во всемогущество за-

претов – я сам не верю в доброкачественность его педагогического опы-

та (опыт-то у него, может, и был; только вот не подрастерялся ли он по мере его личного воцерковления?) (А. Кураев «“Гарри Поттер” в церкви: между анафемой и улыбкой»).

Чего стоит хотя бы заявление новой экономической министрессы – повысим экспортные пошлины, и цены упадут. Ага, сейчас. В какой стране жила эта чиновница? Во-первых, экспортеры на подобные мероприятия реагируют заблаговременно… Во-вторых, эта мера, может быть, и могла бы оказать какое-то воздействие на уровень цен, если бы мы продовольствие преимущественно вывозили. Но на деле все ровно наоборот (Советская Россия. 2007. 13 окт.).

В последнем случае женские корреляты выступают одним из средств создания иронии в полемике автора с представителями власти, идеи которых представляются ему абсурдными [Савватеева, 2008: 104]. Сопоставительный анализ многих коррелятивов выявляет существенные расхождения (не в пользу женщин) в содержании обозначаемых понятий:

31

Глава 1. Антропоцентрическая парадигма изучения языка и грамматическая система

рус. профессионал – профессионалка (подробнее об этих формах см. в главе 3); англ. governor – ‘властитель; наместник; губернатор; комендант (крепости)’, governess – ‘гувернантка, воспитательница’.

Коррелятивные по роду слова имеют черты сходства с грамматическими формами одного слова. А.В. Миртов еще в 1946 г. разработал концепцию «родоизменяемых» имен существительных, в основу которой была положена способность коррелятивных по признаку рода-пола личных существительных вступать в отношения семантического тождества [Миртов, 1946: 16–19]. Эти родоизменяемые имена чаще всего связаны не только с собственно семантическими различиями, но и с различиями прагматическими. Ср., как в «Русской грамматике-80» воспроизведено наблюдение А. Твардовского, которое касается прагматики слова

врачиха: женщина-врач оскорбится, если ее назвать врачихой (хотя за глаза называют и без всякого оттенка пренебрежительности). Назовите старшего повара Макарову поварихой – она обидится [Русская грамматика, 1980: 467].

Русский суффикс -их(а) у личных существительных является самым сниженным на стилистической шкале, слова типа врачиха, дворничиха определяются как «грубоватые». Это обусловлено исторически: еще Г.П. Павский подметил различия социального характера в наименованиях (обозначающих жену по мужу) на -ш(а) и на -их(а): жены высшего звания называются словами с суффиксом -ш(а) – генеральша, адмиральша, губернаторша, а жены мужей низкого звания – существительными с суффиксом -их(а): купчиха, дьячиха, повариха [Павский, 1850: 134]. На суффикс -их(а), как правило, падает ударение, что придает ему дополнительную отрицательную экспрессию.

Однако и слова с менее сниженным суффиксом -ш(а) имеют похожие ограничения. Вполне справедливо замечание А.А. Дементьева, который полвека назад писал, что и в живой речи (разговорной) употребление слов на -ш(а) – кондукторша, кассирша – имеет ограничения: эти существительные можно употребить, если речь идет о третьем лице, в разговоре не участвующем [Дементьев, 1954: 12–14]. Эти ограничения связаны именно с пейоративным оттенком в семантическом содержании женских коррелятов. Таким образом, «мысль о семантической стандартности грамматических значений представляется… далекой от реального положения дел» [Плунгян, 1995а: 140].

О противопоставлении пейоратива/мелиоратива в системе числовых форм личных местоимений см. главу 2, раздел 2.3.

32

1.2. Концепт и его грамматическое воплощение

1.2.3. Концепт «время»

По справедливому замечанию В.И. Карасика, «грамматическое воплощение концепта свидетельствует именно об этноспецифическом осмыслении действительности» [Карасик, 2004: 175], в то время как лексико-фразеологическое воплощение концепта может быть как социоспецифическим, так и этноспецифическим. В индоевропейских языках морфологически репрезентируется концепт «время».

Согласно положениям «культурной грамматики» американского антрополога Э. Холла, специфичность культуры определяется в том числе и представлениями о времени, ибо каждая культура имеет свой «язык времени», и причиной неудач в процессе межкультурной коммуникации может быть как раз перенесение своего понимания времени на отношение ко времени представителей других культурных общностей [Hall, 1968, 1997 и et al.]. Временнáя перспектива, деление времени, планирование относятся к важным параметрам времени как культурно обусловленной категории (ср. хорошо известные различия этих параметров в культурах Западной Европы, с одной стороны, и культурах Азии и Южной Америки – с другой).

Времени как организационному и коммуникативному фактору придается большое значение в немецкой лингвокультуре. Для большинства же русских время не является жесткой максимой (принципом) жизни. Размытость и растяжимость отношения ко времени в русской парадигме проявляется на вербальном уровне, что часто бросается в глаза иностранцам (ср. изменение порядка слов в семь часов на часов в семь, которое может оказаться коммуникативной помехой, особенно для немецкой точности и пунктуальности).

Концепт «время» представлен в словаре Ю.С. Степанова «Константы. Словарь русской культуры» как «одно из базовых понятий культуры» [Степанов, 2004: 228–248]. «Время» относится к тем концептам, которые являются многомерными социопсихическими образованиями и служат ориентирами бытия. В.А. Маслова называет концепт «время» самым интересным, самым сложным и самым важным, поскольку сквозь его призму воспринимается нами все сущее в мире, все доступное нашему уму

инашему истолкованию [Маслова, 2004: 71]. Измерения данного концепта зависят от его существенных признаков. В.И. Карасик указывает следующие признаки: время линейно, время имеет направление (векторно), время измеряемо, существует реальное и воображаемое (фактическое

иконтрфактическое) время, контрфактическое время имеет свои харак-

33

Глава 1. Антропоцентрическая парадигма изучения языка и грамматическая система

теристики, которые могут не совпадать с характеристиками реального времени, события всегда предполагают фиксацию на временнóй шкале, максимальная дифференциация времени реализуется в индикативе [Карасик, 2004: 183–184].

В процессе постижения времени в сознании человека складывается концептуальная модель времени, представляющая собой базовую когнитивную структуру, нашедшую отражение в языке. Концепт «время» неотделим от грамматической категории времени, которая со времен Аристотеля считается наиболее характерным свойством глагола (по Аристотелю, водораздел между именем и глаголом связан именно с категорией времени)1. Категория времени наличествует в большинстве языков мира и служит для разного рода дискретизации временного континуума.

Вяч.Вс. Иванов заметил, что хотя хорошо известные конкретные положения Б. Уорфа о языке хопи и вызвали обоснованные возражения и уточнения, тем не менее последние данные (об отличиях места глагола в американских индейских языках от того, что наблюдается в Западной Европе) в определенном смысле подтверждают идею Уорфа, который думал, что мир, описываемый глагольными категориями индейских языков, ближе к физической картине мира, нарисованной Эйнштейном, чем к механике И. Ньютона. Актуальна поставленная Уорфом проблема соотношения разных физических моделей и грамматических глагольных категорий в различных языках. По-видимому, каждый язык может своими лексическими и грамматическими средствами передать разные модели и образы времени [Иванов, 2004: 81].

Антропоцентричность времени как философской категории подчеркивал основоположник психологического толкования времени Аврелий Августин, полагавший, что время измеряется только в душе говорящего (для него неприемлемыми были воззрения тех античных философов, которые «ход» времени ставили в зависимость от движения небесных светил) (см.: [Исповедь блаженного Августина … , 2003: 191–241]).

1 В неиндоевропейских языках представлена и категория именного времени. Так, в языках макросемьи тупи-гуарани (Южная Америка) существительное со значением ‘Х’ в форме прошедшего времени приобретает значение ‘то, что осталось от Х-а’, ‘бывший Х’, а в форме будущего времени – ‘эмбрион Х-а’, ‘то, что будет Х-ом’. Так, ‘дерево’ в прошедшем времени означает ‘пень / погибшее и полусгнившее дерево’, а в будущем времени – ‘побег дерева’. Интересно, что в одних языках этой группы (сироно) глагол имеет точно те же временные показатели, что и существительное, а в других (гуарани) временные показатели глагола внешне не совпадают с показателями субстантивного времени [Мельчук, 1998: 65].

34

1.2. Концепт и его грамматическое воплощение

Антропоцентричность категории времени подтверждается исторически: на ранних этапах формирования языков разных систем для выражения грамматического времени использовались дейктические частицы. Время как грамматическая категория выполняет операцию по дискретизации различных событий, расположенных на оси времени, относительно определенной точки отсчета, которая ситуационно совпадает с моментом речи. Главным средством языковой темпоральности является категория времени глагола. Иметь темпоральное значение – значит обозначать некоторую длительность. Иметь значение настоящего времени – значит иметь некоторую длительность, к которой относится момент речи. В русском языке значение настоящего времени входит в тернарную оппозицию, двумя другими значениями которой являются будущее и прошедшее время. Грамматическими темпоральными значениями форм времени глагола являются не отрезки реального течения времени с моментом речи как точкой, соединяющей прошедшие и будущие отрезки времени, а структура времени, расчлененного на длительности, из которых одна характеризуется тем, что к ней относится момент речи, а другие – предшествованием этой длительности, но не моменту речи, или следованием за ней, но не за моментом речи. «…Момент речи представляет собой не точку, соединяющую прошедшее и будущее, а точку, которая выделяет одну длительность так, что другая рассматривается как предшествующая ей, а третья – как следующая за ней» [Ломтев, 2004: 68]. Грамматическую категорию времени справедливо относят не только к морфологическим, но и к синтаксическим категориям. Время – это еще

играмматическая категория предложения, которая может проявляться независимо от глагольных форм времени. В предложении Быть дождю нет и не может быть различных форм времени глагола, между тем оно обладает значением времени. В предложении Добро пожаловать также нет

ине может быть разных форм времени глагола. Между тем оно включается в определенный временной план. Таким образом, значение времени предложения может проявляться и в структуре предложения, и в различии форм глагола по категории времени. Понятие грамматической категории времени предложения несводимо к понятию грамматической категории времени глагола. См. подробнее: [там же: 63–66].

Время не только антропоцентрично, но и этноцентрично. Известны свидетельства о различном отношении к настоящему, прошедшему

ибудущему у представителей различных лингвокультур. По параметру временнόй перспективы, как полагает Э. Холл, различаются культуры, ориентированные на прошлое (страны Ближнего и Дальнего Востока),

35

Глава 1. Антропоцентрическая парадигма изучения языка и грамматическая система

настоящее (США) или будущее. И. Эренбург в статье «О свойствах умеренного климата» писал: «Я преклоняюсь перед французской… преданностью каждому часу, каждой минуте». Ср. также: «В.Г. Гак указывал на склонность французов к употреблению формы настоящего времени и связывал это с психологией народа… Русские же люди больше думают о прошлом и будущем. Поэтому из двух главных “русских вопросов” – Кто виноват? и Что делать? – один относится к прошлому, другой – к будущему. Даже язык среагировал на эту особенность психики: глаголы совершенного вида не имеют формы настоящего времени, оно заменяется будущим. Постепенно вырабатывается привычка избегать настоящего времени даже там, где это необходимо: Два и три будет четыре» [Маслова, 2004: 77]. Л.В. Куликова отмечает, что «Россия более, чем Германия, ориентирована на прошлое», а в качестве доказательства приводит материалы рекламы, в которой превалируют ценности дореволюционной России и бывшего СССР [Куликова, 2009: 175].

Взначение глагола как части речи (в индоевропейских языках) заложена потенциальная темпоральная характеристика. Типы представления времени в языке соответствуют типу репрезентации действия в языке. Различные языки с развитой категорией времени по-разному используют временные формы для передачи прагматического содержания. Немцы (по наблюдениям В.Я. Мыркина) в разговорной речи значительно чаще используют глагол в настоящем времени для обозначения будущего, чем русские [Карасик, 2004: 176]. То есть различаются формы времени глагола как единицы плана выражения и формы времени как единицы плана содержания, и эти различия национально специфичны (хотя, конечно, есть и универсальные для европейских языков явления типа настоящего исторического).

Функционально-стилистическая репрезентация времени в языке традиционно рассматривается применительно к имеющимся (выделенным лингвистикой) стилям и жанрам речи. В последние годы такой традиционный подход дополнен анализом временных характеристик отдельных дискурсов.

Всистеме времен форма настоящего времени не передает предполо- жение-пожелание будущего и не фиксирует результат прошлого действия

внастоящем, а утверждает предполагаемое реальным, т.е. действительно настоящий факт, событие, действие. Одновременно это и точка отсчета

всистеме глагольных времен: указание на момент речи (вещно) как проявление постоянства данного факта (вечно). Вневременное, постоянное, вечное как бы вливается в конкретно вещное [Колесов, 2004: 83].

36

1.2. Концепт и его грамматическое воплощение

Высказывания о будущем – идеальный тип высказываний, истинностное значение которых неизвестно. «Именно в сфере будущего очевидным образом возможно и законно сосуществование высказываний, противоречащих друг другу и одинаково претендующих на истинность» [Левин, 1998: 648]. Ср. знаменитое: Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме.

Разная степень уверенности в осуществлении прогноза передается с помощью следующих темпоральных и модальных средств (их перечень выстроен по мере убывания уверенности):

–Present Simple;

–Present Continuous;

–to be going to;

–Future Continuous;

–Future Simple.

Формы времени Present выражают наиболее вероятные запланированные действия, а самыми нейтральными оказываются формы времени Future [Валько, 2009: 75].

С соссюровским разграничением языка и речи тесно связано чрезвычайно популярное в лингвистике середины ХХ столетия различение инварианта и вариантов. Вариантность чаще всего понималась как представление о разных способах передачи какой-либо языковой сущности, о ее модификациях. Другое понимание – более широкое – трактует вариантность вообще как основной способ существования и функционирования языковой системы. Вариант при этом понимается как проявление одной и той же языковой сущности, а инвариант – как абстрактное обозначение одной и той же сущности в отвлечении от конкретных реализаций, модификаций [Большой энциклопедический словарь. Языкознание, 1998: 80]. Вариативность, которая в соссюрианской лингвистике трактуется как артефакт, на самом деле является кардинальным свойством языка, объясняемым неединственностью путей, ведущих к становлению новых языковых средств на базе разных исходных функциональных элементов [Givόn, 2002].

Усилия многих исследователей грамматической семантики были нацелены на то, чтобы обнаружить во-первых, инвариантное (общее) значение, присущее, категории в целом, и, во-вторых, – инвариантное значение каждой из форм, составляющих категориальную оппозицию.

Дейктичность грамматической категории времени определяется тем, что она локализует событие относительно точки отсчета, по отношению к которой действие выступает как совпадающее с моментом речи,

37

Глава 1. Антропоцентрическая парадигма изучения языка и грамматическая система

предшествующее или следующее за моментом речи. Для человека время делится на уже истекшее – прошедшее, еще не наступившее – будущее и момент бытия, который их разделяет, – настоящее. В основе формирования и функционирования категории времени лежит когнитивная деятельность человека по локализации различных событий на оси времени [Потапова, 2009: 7–8]. Категория времени в высшей степени психологична, что отчетливее всего сказывается на трактовке настоящего времени. Несмотря на то, что настоящим принято считать момент речи – т.е. некую не имеющую протяженности величину, умозрительную границу между прошедшим и еще не совершившимся, психологически оно осознается не как таковое, а как некая фаза, имеющая определенную протяженность и захватывающая часть областей и прошедшего и будущего.

Традиционное понятие «момента речи», по мысли Г.А. Золотовой, «не работает» в соотнесенности с реальными устными и письменными текстами: уже само многообразие разновидностей настоящего времени – актуальное, расширенное, постоянное, гномическое, историческое – никак не вмещается в рамки «момента речи» [Золотова, 2005: 41]. Автор, говорящий комбинирует временные формы в соответствии со своим видением порядка событий либо с видением, восприятием их тем или иным персонажем в художественном тексте.

Особенность нашего восприятия времени обусловливает отсутствие принципиальной разницы в психологической трактовке настоящего, прошедшего и будущего, которые в одинаковой мере интуитивно интерпретируются как определенные стадии в общем ходе времени, отсюда и отсутствие различий в языковой сфере. Хотя физическое настоящее представляет собой лишь мгновение, условно разделяющее прошедшее и будущее, грамматическое настоящее по своему значению обширно. То есть грамматическое время, так же, как и психологическое, предполагает протяженность всех трех ступеней – настоящего, прошедшего и будущего.

Интересно, что отдельный раздел в словарной статье «Время» в словаре Ю.С. Степанова называется «Панибратское обращение с концептом “время” в культуре советского периода». Здесь речь идет о том, что сама установка – «переделать мир» – предопределила такое обращение со временем. Эта установка с предельной ясностью выражена, например, в романе В. Катаева «Время, вперед!», где «время мыслится наподобие некоторого предмета, скорее всего – тяглового животного, пожалуй, лошади, которое можно погонять. Само время-история получило образ “клячи”, которую можно не только “погонять”, но и “загнать” (вопрос “Куда?”

38

1.2. Концепт и его грамматическое воплощение

оставлялся без ответа)» [Степанов, 2004: 229–230]. Ср.: «Клячу истории загоним» (В. Маяковский «Левый марш»). При этом время ощущалось как нечто неотступно торопящее человека и все общество, как «нечто тоже без устали погоняющее их днем и ночью» [там же]. Параллельно тому как такое отношение ко времени утверждалось «сверху», сходное отношение формировалось и «снизу». Ю.С. Степанов указывает, что такое отношение ко времени «снизу» формировалось среди заключенных ГУЛАГа, ибо вечное ожидание того, что срок заключения может быть «скощен», что при ударной работе два дня могут быть зачтены за три, вызывало ощущение, что само время может быть изменено – замедлено или ускорено [там же: 231–232]. Ясно, что все эти явления, пусть опосредованно, влияли и на использование грамматических форм времени, ибо именно грамматическая категория выступает ядром функционально-семанти- ческого поля темпоральности, включающего все разноуровневые средства передачи идеи времени.

По замечанию В.А. Масловой, будущее время в русском языковом сознании становится отдельным концептом. Основные черты будущего: оно помещается где-то в неопределенном futurum; его ждут; оно не соприкасается с настоящим [Маслова, 2004: 77]. Последнее, на наш взгляд, вряд ли верно. Ср. еще у Н.Г. Чернышевского в романе «Что делать?»:

«Будущее светло и прекрасно… Работайте на него, переносите из него в настоящее все, что можете перенести. Настолько будет светла и добра, богата радостью и наслаждением ваша жизнь, насколько вы умеете перенести в нее из будущего».

Ср. также лозунг о сказке, которую надо сделать былью, и пр. Характеризуя «язык левых», Г.Г. Хазагеров (1998) пишет, что его главная черта – ущербное представление о времени: из парадигмы времени устранено настоящее – речь идет или о «проклятом прошлом», или о «светлом будущем». Актуальная действительность, соответственно, распадается на pro и contra. Одна, и значительная, ее часть отходит к прошлому, когда явления, существующие сегодня, декларируются как вчерашние (это наследие прошлого, «бывшие», «отжившие», свалка истории, «политические трупы»). Другая, и меньшая, часть отходит к будущему, сегодняшние явления провозглашаются завтрашними (это ростки будущего, заря нового, юные пионеры, смена). Все эти «будетляне» не живут в настоящем. Прошлое искореняется, красные зори все время настают, но никак не настанут. Самой же реальности как таковой не существует.

В мышлении же правых акцентировано вечное, сквозь призму которого и рассматривается настоящее: настоящее ценно как проявление

39

Глава 1. Антропоцентрическая парадигма изучения языка и грамматическая система

вечного. Для правого мышления прошлое, настоящее и будущее равны и равно ответственны перед вечным.

Характерно, что такое идеологизированное представление о времени становится основополагающим для целых поколений. Ср.:

Мое поколение воспитывали жить будущим, а не настоящим. А на самом деле все складывается сегодня, сейчас, в этот самый момент!

(Интервью с актером И. Костолевским // Комсомольская правда. 2008. 4–11 сент. ).

Важно отметить, что временнáя ориентация человека эгоцентрична, т.е. отправным пунктом ориентации в физическом времени является каждый раз момент осознания субъектом действительности. Положение субъекта на плоскости времени постоянно меняется: настоящее превращается в прошлое, прошлое становится давно прошедшим, а будущее приближается и становится настоящим. Этот факт является отправным пунктом для различной интерпретации физического времени на психологическом уровне. Человек живет в мире событий, которые либо уже завершились, либо имеют место сейчас, либо предполагаются в будущем. Этот эгоцентрический принцип восприятия времени сужается в речи до точки, являющейся моментом речи, от которого ведется отсчет времени и выражается существование трех фундаментальных форм времени – прошедшего, настоящего и будущего. То есть временные формы глагола являются универсальным языковым средством ориентации говорящих во времени [Мыркин, 1981: 57–58].

Поскольку в пределах одного языка, одного языкового сообщества не может быть полного совпадения индивидуальных сознаний, то не может быть и полного совпадения индивидуальных концептов. К важнейшим постулатам когнитивной лингвистики относится облигаторная зависимость обработки всей поступающей к человеку информации от субъекта и выбранной им точки зрения на объект. Субъективность концепта как его отличительная черта имеет своим следствием использование разных языковых средств для описания одного и того же фрагмента действительности. Имея в виду многообразие переносных употреблений в системе времен, Г.А. Золотова пишет о том, что, по сути дела, под терминами «настоящее», «прошедшее» и «будущее» подразумеваются не значения, а парадигмы морфологических форм глагола (так же, как названия падежей существительного служат наименованиями соответствующих форм, а не их различных падежных значений, в выражении которых участвует, естественно, и форма) [Золотова, 2005: 41]. Категория времени относится к ярким антропоцентрическим категориям: «мо-

40