Морфологические категории антропоцентрический и лингвокультурологический аспекты интерпретации

5.2. Грамматика и дискурс

мен, обладающий чертами сходства или смежности с ним (с этим комплексом). Это значение обусловлено не столько системой, историей и условной связью, сколько свойствами самих звуковых (графических) комплексов.

Автономное значение является фактором формирования языкового сознания, при этом языковое сознание понимается двояко: во-пер- вых, как некая призма, в которой преломляется и через которую отражается в сознании человека окружающий мир, и, во-вторых, как некая активная деятельность, возникающая спонтанно, в глубинах человеческой души и как бы независимо от окружающей его материальной действительности. М. Осман отмечает, что в современном языкознании, как правило, учитываются оба подхода, ибо через языковое сознание действительно отражается материальный мир, но в то же время оно само есть продукт активной деятельности. «Важно подчеркнуть, что языковое сознание преломляет и отражает не только внеязыковую реальность, но

исвойства самого языка. Язык способен к “самоотражению” и отсюда к самоусовершенствованию, самопознанию. Люди не только пользуются сигналами как средствами общения, но и способны говорить и думать об этих сигналах» [Ласкова, 2001: 53].

Автономные значения, рефлектирующие к самому языку, играют важную роль в формировании языкового сознания как отношения к языковой реальности. Намеренное столкновение фиксированного и автономного значения нередко становится основой дискурса грамматического анекдота1.

Родовые персонификации определяют многие культурные традиции. К примеру, как пишет Б.Ю. Норман (1997), в Болгарии под Рождество популярны открытки, изображающие девочку или девушку (а иногда противостояние девушки и старухи): этот зрительный образ Нового

иСтарого года обусловлен тем обстоятельством, что в болгарском это

1 Такие анекдоты воспроизводят обстоятельства школы, урока, экзамена и т.п.

Учитель:

–Какого числа слово «брюки»: единственного или множественного? Ученик:

–Сверху – единственного, а снизу – множественного.

На уроке языка:

–Какое это время «Я убираю, ты убираешь, он убирает»?

–Предпраздничное.

Учительница спрашивает ученика:

–«Я красивая» – какое это время?

–Прошедшее, Валентина Васильевна (см.: [Бирюков, 2005]).

171

Глава 5. Креативность морфологических категорий в дискурсе

слова женского рода: Нова година, стара година. В русской лингвокультуре используются в аналогичной ситуации образы мальчика и старика. Под статуей Рима мы подразумеваем какого-нибудь центуриона, а итальянцы изображают Рим в виде женщины (Roma – женского рода). Смерть чаще всего ассоциируется с отвратительной старухой. В.С. Елистратов в «Словаре языка Василия Шукшина» (фиксирующем только те слова и фразеологизмы писательского идиолекта, которые не включены в общие толковые словари) указывает слово курносая в значении ‘смерть’. То есть образы смерти так или иначе связаны с женским грамматическим родом. Иначе в переводе М. Цветаевой стихотворения Ш. Бодлера «Плавание»:

Смерть! Старый капитан! В дорогу! Поднимай ветрило! Нам скучен это край! О Смерть, скорее в путь!

Ср. также рефлексию на этот образ персонажа рассказа Г. Газданова «Превращение»:

Ясостарился, потому что я знаю смерть. Я могу поздороваться

сней, как со старым знакомым. Я зову ее по имени, но она не приходит. И почему вы думаете, – презрительно сказал он, – что она женщина? Смерть – мужчина. До меня это некоторые поняли, Бодлер, например

(цит. по: [Мелихова, 2008: 113]).

В английской лингвокультуре образ смерти по преимуществу связывается с мужским родом («The Grim Reaper» – скелет в черном балахоне или смерть в виде скелета с косой в черном балахоне) Ср.:

Because I could not For Death,

He kindly stopped for me (E. Dickenson). The is a Reaper whose name is Death And, with his sickle keen

He reaps the bearder grain at a breath,

And the flowers that grow between (H.W. Longfellow “The Reaper and the Flowers”).

Я.И. Гину принадлежит наблюдение о том, что набор основных антропоморфических отношений является как бы метатекстом, закодированным в категории рода. Если слово, вслед за М.М. Бахтиным, понимать как «аббревиатуру высказывания», то грамматический род есть аббревиатура текстов, построенных на грамматическом олицетворении [Гин, 1985: 99]. При персонификации происходит насыщение объекта признаками пола и в значении появляется дополнительный семантический множитель [Ревзина, 1973: 5–38], грамматический род является импульсом переосмыслений. Ср. трагикомический случай, о котором рассказал сценарист А. Бородянский (пример из [Бирюков, 2005]):

172

5.2. Грамматика и дискурс

– В сценарии к фильму «Афоня» я написал частушку, которую должен был петь главный герой – Афоня, он ведь родом из деревни. Но в фильм она не вошла – в ней увидели тайный эротический смысл:

Посевная наступила, Вышел трактор из ворот, А комбайн ему навстречу

Тихо сеялку везет (Комсомольская правда. 2003. 14 июня).

Этот пример показателен как иллюстрирующий номинативный потенциал семантического содержания категории рода даже у неодушевленных существительных, а также присутствие в языковом сознании персонификаций, основанных на родовых противопоставлениях.

Ср. также: Политики! Что же вы наделали?! Одесса-мама и Ростовпапа оказались в разных государствах… (Комсомольская правда. 2003. 20 марта ).

Публика – это любимая женщина. Я давно почувствовал, что у меня отношения с залом, как с любимой женщиной. Пока публика не получит от моего выступления максимального удовольствия, я со сцены не ухожу. Поэтому иногда приходится выступать очень долго, до четырех часов

(М. Задорнов «Язычник эры Водолея»).

Можно указать на многие устойчивые персонификации, давно ставшие фактами языка, а не речи. Ср., однако, трансформацию традиционного для русской лингвокультуры образа (Родина-мать и Родина-мама)

вюмористическом тексте:

Ялюблю свою страну, как любят мать, какой бы она ни была. Мы ходим с этой мамой, оба злые, и смотрим. Я обижен на свою мать, сделавшую меня, умного и талантливого, придурком, расспрашивающим о самом простом: куда девается непроданное мясо, почему зеркало в ванной не запотевает? Я очень обижен на свою мать, сделавшую меня ленивым, невоспитанным, неговорящим, непоющим, неверящим, циничным и убогим.

Ходим мы с Родиной-мамой, двое нищих откуда-то из шестнадцатого века, из времен каких-то непрерывных и разрушительных войн, где до сих пор… Где до сих пор… И как последние эгоисты думаем только о себе (М. Жванецкий «В Японию и назад, к себе»).

Ср. близкую к персонификации развернутую лексико-грамматичес- кую метафору с опорой на категорию рода:

Путин чуть заметно улыбнулся в ответ своей фирменной загадочной улыбкой Джоконды.

– Было бы просто отлично, – продолжала я, – время от времени получать от вас напрямую официальные комментарии по основным поли-

173

Глава 5. Креативность морфологических категорий в дискурсе

тическим событиям в стране. Но я же знаю, что вы на своей должности стараетесь держаться максимально аполитично. При том, что ситуацию знаете, наверное, даже лучше многих в Кремле…

В этот момент путинская Джоконда разулыбалась еще довольнее

(Л. Трегубова «Байки кремлевского диггера»).

Девиативные формы классифицирующей категории рода могут не просто передавать пейоративность, но служить мощным дискурсивным средством. Ср.:

«Сказки Гофмана» – никакие не сказки… Художник живет в ритмически заданном мире, среди одинаково одетых людей – их можно назвать именно словом среднего рода «человеко». Отутюженные, отглаженные, чистенькие, эти «человеко» могут использовать Художника в момент его душевного разлада (аннотация спектакля театра «Геликон-опера», цит. по: [Ремчукова, 2005: 16–17]).

«Хиппи лохматое!», или Приключения немецкого журналиста в России Выяснилось, что ночью, пытаясь открыть окно, глубоко нетрезвый

Кухинке его разбил. Впрочем, благодаря этому эпизоду в сценарии фильма появилась известная фраза «хиппи лохматое» (Аргументы и факты. 2009. № 48).

Выразительные возможности среднего рода, конечно, неотделимы от лексической семантики, присущей интенциональной грамматической форме:

Стоило нашему президенту заикнуться о необходимости спортивного оздоровления нации, как на некоторых предприятиях даже ввели производственную гимнастику… «Слишком много у нас беспризорных детей, – в сердцах выдала наша голова. – Надо что-то делать!» И чиновничье туловище тут же отреагировало «оптичиванием» нового мероприятия. Повсюду начали отлавливать беспризорников, приводить их в без того переполненные детские приюты, во многих из которых так холодно и так плохо кормят, что отловленные тут же сбегали в свои теплые и уютные, по сравнению с приютами, канализации и подвалы

(М. Задорнов «Язычник эры Водолея»).

Лично-указательное местоимение в форме среднего рода передает предельную абстрактность:

Россия – страна талантов. Талантов масса, работать некому.

Идеи у нас воруют все. Больше воровать нечего. Они у нас идеи, мы у них – изделия.

Иногда всей страной произведем в одном экземпляре. Оно, конечно, летает, но без удобств (М. Жванецкий «Страна талантов»).

174

5.2. Грамматика и дискурс

Вообще средний род – мощный источник нарочитой пейоративности, и при особой важности именно этого прагматического созначения возможны девиативные замены:

Такой день хороший, и погода прекрасная, и жара, плавай, загорай. Здоровье нужно укреплять.

Зачем нам по 250 грамм водочки, селедочка с картошечкой, редисочкой, икоркой на холодное, борщом украинским со сметанкой и чесночком на первое и, пожалуй, и какое-то свиное отбивное на второе… (М. Жванецкий « Не стóит»).

Ср. также:

Мама повела к московскому «светилу» – старому доктору, жившему в одном из арбатских переулков... «Светило» вошло бесшумно и пригласило меня сесть поближе к столу. Маленькое, лысое, оно, сладко улыбаясь, принялось допытываться, не является ли моя бессонница следствием несчастной любви. Убедившись, что не является, оно поскучнело и, вытянув из бронзовых пальчиков чистый рецепт, выписало люминал

(Л. Миллер «И чувствую себя невозвращенкой»).

Таким образом, гендерная составляющая прагматического содержания не только предписывает ограничения на использование грамматической формы по параметру гендера, но и порождает дополнительные эмоциональные компоненты. При этом гендерная составляющая может быть либо универсальной, либо культурно специфической.

5.2.2. Грамматическое число

Как уже было показано, облигаторность грамматической формы не исключает возможности контекстного выбора из имеющихся (хотя бы и потенциально) вариантов. «…Грамматику можно рассматривать как систему, управляющую языковыми выборами. Преобразование мыслительного задания, которое имеется у говорящего, в языковую форму предполагает множество выборов разного рода» [Кибрик, 2008: 163]. Числовое оформление в языках с отсутствующей категорией неоформленного, немаркированного имени (англ. non-marked noun, т.е. таких форм именной лексемы, для которой характерно отсутствие определенного грамматического показателя, присутствующего в формах той же лексемы в некоторых других сходных употреблениях) всегда связано с ситуацией выбора.

Мы рассматриваем числовую форму как элемент сложно организованной системы текста в целом, тесно взаимосвязанный со многими другими его составляющими и обладающий дискурсивной функцией.

175

Глава 5. Креативность морфологических категорий в дискурсе

Выше уже отмечалось широкое распространение субституций прототипической числовой формы (обусловленной референтной и денотативной соотнесенностью), при этом формы единственного и множественного числа оказываются квазисинонимическими. Такими же квазисинонимами являются нормативная и субстандартная формы множественного числа (штормы – штормá, киллеры – киллерá). Ср. анализ текстообразующей функции субстандартной формы множественного числа киллерá в работе: [Курочкина, 2000: 110–111]. Просторечная форма с дополнительным экспрессивным средством в виде конечного ударного гласного инженера в тексте А. Солженицына служит показателем присутствия «чужого сознания», знаком несобственно-прямой речи:

Не сам он, конечно, решал все промышленные вопросы, потому что у него не было такого узкого уклона, их согласовывали инженера и экономисты…(«Раковый корпус»).

Креативный характер морфологической категории ярко проявляется при ее развертывании на оси синтагматики:

In the wake of the 7/7 bombings two years ago, he declared demonically that “the rules of the game have changed”. Freedoms had to be sacrifi ced to preserve freedom (The Sunday Times. 2007. May 13).

“We need to check those specimens,” Kohler said. “Now.”

“ Specimen,” Vittoria corrected. Singular. And it’s fi ne. Nobody could ever“ “Only one?” Kohler hesitated. “Why isn’t it up here?” (D. Brown“Angels & De-

mons”).

Развертывание грамматической категории на оси комбинаторики всегда интенционально, связано с дополнительными прагматическими смыслами. Грамматическая оппозиция при этом находится в позиции выдвижения: Друзей много – друга нет. Ср.:

–Не смешите людей! Никто же не будет знать, где они. Они сами во всем виноваты. Оторвавшись от народа, они решили, что дно окончательно. А народная мудрость гласит, что нет дна, но есть донья.

–А что дает эта мудрость?

–Все! Народ уверен, что ничего дном не кончается, потому что есть донья, а не дно. И вся жизнь продолжается между доньями. Народ, падая, живет, потому что верит в донья. И потому народ – бессмертен. А начальство не верит в донья и потому, падая, гибнет…

Когда будем пролетать первое дно, мы мельком увидим начальство всех мастей. Одни будут кричать: «Остановитесь, мы уже в коммунизме!» Другие будут кричать: «Остановитесь, у нас полная демократия!»

Амы пролетим и крикнем: «Да здравствуют донья!» (Ф. Искандер «Сюжет существования»).

176

5.2. Грамматика и дискурс

Всегда интенциональны намеренные девиации, особенно такие, когда нарушаются наиболее строгие правила грамматики, например неизменность форм pluralia tantum:

–Кувшиное рыло? Уехал куда-то на куличку инструктировать губотдел (М. Булгаков «Похождения Чичикова»).

Налетал Пожаров в каске, как рыцарь среднего века, на наш клуб, хотел стереть его с лица земли (М. Булгаков «Золотые корреспонденции Ферапонта Ферапонтовича Капорцева»).

Ироническое пейоративное множественное число в антономазиях иногда имеет не тот объект, который обозначен самой грамматической формой: в выражении Мы не Пушкины объект иронии мы, а не Пушкин.

К грамматическим девиациям иногда относят и плюрализацию отвлеченных имен, которые в стандартном языке сингулярно ориентированы. Такие «девиации» свойственны многим европейским языкам (см. богатый иллюстративный материал в работе [Чередниченко, 2002]) и служат для передачи значения гетерогенности (нередко сопровождаемого также и прагматической оценкой, чаще всего – пейоративной).

Грамматическая синтагматика, т.е. способность словоформ определенным образом подчинять себе или, напротив, подчиняться соотносительным элементам контекста, которая служит для выражения тех или иных морфологических значений, есть полноправный компонент грамматической формы слова. Ср. интенциональное нарушение облигаторного согласования по числу:

Где мы есть, там плохо. И плохо нам, где нас нет. Нам плохо всюду. Это уже организм, это уже характер. Поэтому мы хмурый, а мы хмурый

потому, что плохо там, где мы есть (М. Жванецкий «Там, где нас нет»).

–Мелитополь! Мелитополь!

–Мы-то как раз у аппарата. Мы-то здесь. Мы как раз. Мы-то здесь. Мы говорим. Ой-ха-ха!.. Мы, ой!

–Пусть один возьмет трубку.

–Мы-то один и есть (М. Жванецкий «Перекличка»).

Среди текстов, где особенно ярко проявляется дискурсивная функция числовой формы, выделяется анекдот. Применительно к анекдоту нередко употребляют терминологическое сочетание «речевой жанр», введенное в научный обиход М.М. Бахтиным (1986). Э. Лендван полагает, что анекдот – это уникальный жанр с подвижной многоярусной системой. Ведущий содержательный мотив анекдота – пародия, в этом его основная жанровая функция. В описании анекдота современная лингвистика использует категории когнитивной семантики: фрейм – ментально-язы- ковая структура, фиксирующая стереотипные ситуации, скрипт – куль-

177

Глава 5. Креативность морфологических категорий в дискурсе

турно обусловленный набор информации, вызываемый словом в сознании коммуниканта, и сценарий – ключевые слова текста, описывающие последовательность стереотипного речевого акта [Лендван, 2001: 7].

Фреймы обладают конвенциальной природой и потому фиксируют, что в данной культуре характерно, а что – нет. В эпизодах социального взаимодействия фреймы регулируют ежедневное поведение человека, «подсказывая» стандартные, стереотипные способы действия и коммуникации. Для анализа дискурса анекдота актуально также понятие интерактивного фрейма, которое включает «коммуникативные ожидания» коммуникантов. Задача семантики фреймов в исследовании коммуникации вообще состоит в выявлении интерактивных фреймов, определяющих структуру «коммуникативных ожиданий» участников ситуации общения, и факторов, определяющих условия активизации того или иного фрейма; задача анализа анекдотного дискурса – в выявлении конфликта между ситуацией общения, соответствующими коммуникативными ожиданиями и речевыми действиями персонажей анекдота. В работе [Бирюков, 2005: 34] вводится понятие грамматического анекдота. Порождение грамматического анекдота происходит путем интерпретации языковой формы сквозь призму ситуации. Для грамматического анекдота типично интенциональное использование морфологических форм глагола и имени. Грамматические значения рода, числа, падежа, вида, способа глагольного действия, а также общекатегориальные значения некоторых частей речи являются основным анекдотообразующим фактором – средством создания комического эффекта в дискурсе грамматического анекдота. Конечно, одна только «чистая» грамматика не может порождать анекдот. Грамматическое значение неотделимо от лексического и детерминировано им. Коммуникативно-эстетическую успешность анекдота обеспечивают, помимо лексико-грамматических, еще и прагматические факторы, однако на том основании, что центральным звеном (без которого анекдот не сохранится), «центром комического» в ряде случаев оказывается именно грамматическое значение.

Вычленение и исследование способов порождения текста грамматического анекдота позволяет утверждать, что наиболее часто обыгрываются именные категории рода и числа.

5.2.3. Морфологическая категория и рефлексивный дискурс

Для термина «дискурс» характерно сочетание с агентивными и генитивными определениями: публичный дискурс, политический дискурс, советский дискурс, дискурс оппозиции, дискурс инакомыслия, дискурс тер-

178

5.2. Грамматика и дискурс

рора, дискурс перестройки, дискурсы претендентов на власть, дискурс ответственности, дискурс борьбы, предвыборный дискурс, феминистский дискурс, дискурс рынка и т.д. Легко видеть, что специфицирующее определение (генитивное или агентивное) указывает либо на физическое лицо, либо на группового агента социального действия, либо на некоторую социально значимую категорию, которая на поверхности может выступать как предмет обсуждения (например – ответственность), но с большим успехом может быть описана как метафорический агенс, передающий некое сообщение своим партнерам по коммуникации – какойто части общества или всему обществу в целом (см.: [Паршин, 1999; Шейгал, 2004: 15]).

Рефлексивная деятельность говорящего, которая в современной лингвистике исследуется в основном по отношению к лексическому уровню, распространяется и на область грамматических форм и значений. Е.Н. Ремчукова подчеркивает, что рефлексивная деятельность отражается в различных типах дискурса (а отнюдь не только в художественном). Благодаря установке на такую деятельность в фокусе внимания языковой личности могут оказаться грамматические признаки слова: структура грамматической формы, ее стилистические свойства или особенности употребления (буквального или метафорического, нормативного и ненормативного), частные и общие грамматические значения, семантический и прагматический потенциал грамматических категорий. Грамматические рефлексивы – «вербализованный результат интроспекции “природного лингвиста” – связаны с более глубоким уровнем языкового самосознания, чем лексические», ибо они направлены на единицы более абстрактного языкового уровня [Ремчукова, 2005: 16–17].

Ср.:

Всех, кто задавал Михаилу Задорнову, на наш взгляд, самые интересные вопросы и за это получал самые интересные ответы, мы объединили под единым именем ЖУРНАЛИСТ. Если кто-то узнает себя, не обижайтесь за эту «обезличку». Особенно просим не обижаться журналисток за то, что их «упаковали» в мужской род. Хотя их как раз было подавляющее большинство на всех пресс-конференциях с Михаилом Задорновым, видимо, потому, что, как сказала одна из них, «Задорнов из всех сатириков мне нравится больше всего, поскольку лучше остальных юмористов одевается!»

Однако, согласитесь, как-то легковесно выглядело бы постоянно встречающееся в следующей главе и вообще нашей книге слово «журналистка». Не то что гордое и почетное «Журналист»!.. Словом, спасибо

179

Глава 5. Креативность морфологических категорий в дискурсе

вам всем, дорогие журналисты и журналистки, что тоже не дали засохнуть нашему беспощадному сатирику… (М. Задорнов «Язычник эры Водолея»).

Как видим, в авторских рефлексиях вскрыт целый комплекс проблем из области грамматического гендера: обобщенный и абстрактный характер мужского наименования профессии («обезличка»), отсутствие прямой корреляции между распространенностью профессии среди мужчин/женщин и обозначениями мужского/женского рода, маркированность женского суффиксального наименования лица по профессии, прагматические созначения форм мужского и женского рода и др.

Грамматические рефлексивы в меньшей степени свойственны обыденной речи, а в большей – речи творческой, демонстрирующей определенный уровень лингвистической компетентности, свидетельствующей о проникновении в символику тех грамматических абстракций, которые становятся знаковыми не только для национальной, но и для общечеловеческой культуры. Согласно концептуальной (ideational) теории У. Чейфа, понятия являются реальными сущностями в сознании людей. Понятия находятся внутри нервной системы человека, и можно предположить, что они обладают какой-то физической электрохимической природой, однако пока мы не в состоянии прямым образом использовать этот факт в лингвистических целях. Мы не можем сделать понятийных спектрограмм, рентгеноскопий или записей на магнитную ленту. Значит, удовлетворительное наблюдение над семантикой невозможно. И Чейф предлагает и н т р о с п е к ц и ю как метод лингвистики. Когда человек «заглядывает» в свое сознание (каждый в свое собственное), то это важный материал для лингвистики [Чейф, 1975: 90–93]. Ср. рефлексию персонажей повести Ф. Искандера:

–Что-то я не пойму. Мы еще летим или уже там, на дне?

–Еще летим. На дне не поговоришь.

–Значит, нам конец там, на дне?

–Не обязательно. Мы можем ногами пробить дно и полететь даль-

ше.

–А разве можно ногами пробить дно?

–Можно. Еще Пушкин сказал: вышиб дно и вышел вон. Дно наше. А раз

унас все прогнило, значит, и дно прогнило. Пробьем ногами дно и полетим дальше.

–И будем лететь до следующего дна?

–Да, до следующего. Следующее дно тоже наше. Значит, оно прогнило. Пробьем его ногами и полетим дальше.

180