Морфологические категории антропоцентрический и лингвокультурологический аспекты интерпретации

1.2. Концепт и его грамматическое воплощение

мент речи» – это и есть момент говорящего лица (не случайно мы не говорим «момент языка») [Штелинг, 1978: 31]. Указанный автор считает, что хотя мы по традиции называем предикативные формы по их временному значению present, past, future, т.е. по тому, что лежит на поверхности, что эксплицитно выражено в тексте, следует учитывать сложную, противоречивую природу форм категории ориентации в действительности, устойчивое и изменчивое в ее значении [там же: 28]. Вся система форм present противопоставляется всей системе форм past (non-present). Это категория ориентации в действительности для слушателя (читателя): то, что мы по традиции называем «настоящим», в плане соотнесенности с действительностью репрезентирует сообщаемое как (еще) существующее, действительное и, следовательно, актуальное, в то время как система форм past означает (уже) недействительное, несуществующее («что прошло, то прошло») и, следовательно, для момента речи неактуальное. Отсюда значение форм past является негибким, сравнительно однородным.

Глубинно антропоцентрично praesens historicum (иначе – настоящее повествовательное или нарративное) – настоящее время, употребленное в значении прошедшего для его «приближения» к настоящему, для сообщения бóльшей живости повествованию. Praesens historicum в художественном тексте служит для изображения прошедших фактов как бы совершающимися в момент речи перед глазами читателя. Для настоящего исторического характерна «ментальная синхронизация действия и наблюдателя» [Перцов, 1999: 31]. По замечанию П.С. Кузнецова, praesens historicum выражает «больше чувство, чем мысль» [Кузнецов, 1949: 33], это форма, позволяющая передать непосредственное переживание событий самим повествователем. Главными коннотациями presens historicum являются иллюзия совпадения действия с моментом речи, иллюзия актуальности, зримости действия.

Настоящее историческое присуще многим языкам, в каждом из которых проявляются, однако, специфические особенности, связанные с возможностью тех или иных глаголов использоваться в этой функции, с правилами сочетаемости времен в главном и придаточном предложениях и т.д. Так, в латинском языке при praesens historicum в главном предложении в придаточном наблюдаются отступления от формальных правил consecutio temporum и фигурируют те времена, какие употребляются в зависимости от исторических времен. Например, у Цезаря:

In eo itinere persuadet Castico, Catamantaloedis fi lio, Sequano, cuius pater in Sequanis multos annos obtinuerat et a Senatu populi Romani amicus appellatus erat, ut regnum in civitate sua occuparet quod pater ante habuerat…

41

Глава 1. Антропоцентрическая парадигма изучения языка и грамматическая система

(De bello gallico, 1, 3) (цит. по: [Кузнецов, 1949: 24]; см. также: [Приходько, 2007]).

Антропоцентрические параметры категории времени обнаруживаются и при использовании настоящего времени вместо будущего для обозначения события, заранее запланированного или живо воображаемого. Особая актуальность действия для говорящего позволяет производить перенос презенса в сферу будущего времени. Такой перенос Ю.Л. Левитов (1969) называл «экранизирующим презенсом». В основе praesens historicum и praesens futuralis лежит стремление отправителя речи создать иллюзию видения и зримости. Использование этих форм настолько частотно, что описание их в качестве вторичных значений стало необходимым компонентом пособий по грамматике и стилистике (см.: [Арнольд, 2006] и под.).

Форма прошедшего времени совершенного вида используется для сообщения о некотором действии в ближайшем будущем, эту форму иногда называют «ближайшим будущим» [Белоусов, 1997: 393]: Ну, я пошел. Мы побежали. Говорящий таким образом сообщает о намерении совершить действие в самом ближайшем будущем, при этом говорящий мысленно фиксирует некоторый момент после момента речи, как бы переносит свое сознание и сознание адресата в этот момент и рассматривает ситуацию как предшествующую ему. Такое значение особенно характерно для глаголов начать, кончить, пойти, поехать, полететь, взять, взяться. Формы прошедшего времени в значении будущего могут быть употреблены для выражения уверенности говорящего в неизбежности процесса: Если он не приедет, я погиб. Отправитель речи выбирает временные формы не только по отношению к «моменту речи», но и в соответствии со своим видением порядка событий и их характером. М.Я. Гловинская называет случаи типа мы погибли, я пошел «близким будущим» или «неизбежным будущим» [Гловинская, 1989: 93–96].

Ср. интерпретацию прагматического содержания категориальных форм Continuous как описывающих событие (действие) через призму субъективного восприятия автора и заставляющих реципиента взглянуть на происходящее его глазами. При сравнении случаев параллельного употребления форм Indefinite и Continuous оказывается, что при совпадении денотативного значения в основе различия этих форм лежит психологическое основание. Continuous выступает как субъективная форма, а Indefinite – как объективная. То есть формы Indefinite употребляются в основном для передачи объективных сухих констатаций, не подразумевающих эмоциональное участие автора сообщения, в то вре-

42

1.2. Концепт и его грамматическое воплощение

мя как употребление форм Continuous сигнализирует об эмоциональной «включенности», заинтересованности говорящего. «Значение субъективной оценки отчасти обусловлено присутствием в семантике форм Continuous указания на наблюдаемость процесса субъектом… Действие, разворачивающееся на глазах наблюдателя, проходит через призму его субъективного восприятия. Именно субъективная интерпретация происходящего зачастую передается при помощи форм Continuous» [Мотожанец, 2002: 81].

Само наименование концепта – отвлеченное существительное, которое формально имеет множественное число – времена. Как отмечалось в предыдущем параграфе, В.А. Плунгян связывает с формой множественного числа пейоративную сему, причем выводит это из сформулированного принципа о связи множественного числа и качественной неоднородности. По данным В.А. Плунгяна, информанты склонны употреблять прилагательное «плохие» со словом «времена», а не со словом «время»1. Этот вывод соотносится с утверждением В.М. Мокиенко о том, что «синкретизм понятий малоценности и множественности – одна из семантических универсалий поля квантитативности» [Мокиенко, 1995: 7] .

Как известно, языковые выражения указывают не сами по себе – акт референции всегда осуществляется конкретными людьми. И, следовательно, если мы хотим идентифицировать их референциальные намерения, нам необходимо знание не только непосредственного контекста употребления, но и многого другого. Употребление языка осуществляется людьми с различным познавательным и жизненным опытом, на сугубо отличном друг от друга «мотивационном фоне», в котором находят свое отражение индивидуальные намерения и цели, потребности и нормы, знания и убеждения и т.д. [Петров, 1988б: 44]. Поскольку в пределах одного языка, одного языкового сообщества не может быть полного совпадения индивидуальных сознаний, то не может быть и полного совпадения индивидуальных концептов. К важнейшим постулатам когнитивной лингвистики относится облигаторная зависимость обработки всей поступающей к человеку информации от субъекта и выбранной им точки зрения на объект. Субъективность концепта как его отличительная черта имеет своим следствием использование разных языковых средств для описания одного и того же фрагмента действительности. Реконструкция

1 Ср. в переводном тексте: – Ну, Уотсон, как видно, наступили плохие времена, – сказал он слабым голосом, но все же с оттенком своей прежней шутливой манеры (А. Конан-Дойль «Шерлок Холмс при смерти», пер. В. Штенгель).

43

Глава 1. Антропоцентрическая парадигма изучения языка и грамматическая система

национального (инвариантного) концепта предполагает последовательное соотнесение всего объема слов, в той или иной мере связанных с экспликацией концептуального поля, с ассоциативным полем слова-имени концепта [Чурилина, 2003: 15]. Таким образом, общий вывод современной лингвопрагматики об определяющей роли человека говорящего и мыслящего в создании «эгоориентированного» языкового пространства в полной мере подтверждается и на материале грамматических единиц, связанных с передачей важнейших концептов.

1.3. Принципы морфологической репрезентации в языке

Если рассмотреть историю теоретического языкознания ХIХ–ХХ вв., становится очевидно, что интерес к морфологии возникал только в теоретических течениях, достигших определенной зрелости. Младограмматики перешли к морфологии, только «освоив» фонологию. Так же обстояло дело с американским структурализмом, а затем и с генеративизмом. Именно зрелым состоянием генеративизма и объясняется то, что после довольно долгого перерыва к середине 1970-х гг. морфология вновь стала одним из важнейших полигонов для лингвистической теории.

Тенденция поставить во главу угла не морфему, а слово сближает современный период развития морфологии за рубежом с традициями отечественного языкознания, для которого морфология была всегда не столько учением о морфеме, как, например, для дескриптивистов, сколько учением о слове и репрезентирующих его морфологических структурах, ср. подзаголовок знаменитого труда по морфологии В.В. Виноградова: «Русский язык. Грамматическое учение о слове».

В современной научной рефлексии можно наблюдать иллюзию завершенности, законченности и даже исчерпанности классической проблематики морфологии как разработки процедур и условных приемов вычленения морфем и их отождествления, установления дистрибуции морфем и их окружения и т.д. Это впечатление связано с тем, что дистрибутивная методика в известном смысле исчерпала себя и не могла больше ставить каких-либо интересных теоретических вопросов перед линг- вистом-теоретиком.

Грамматическое (морфологическое) значение словоформы нередко усматривают в значимом остатке после вычета лексического значения, тем самым признавая вспомогательную роль грамматического значения по отношению к лексическому. Однако более справедливо, на наш

44

1.3. Принципы морфологической репрезентации в языке

взгляд, признание единой гносеологической природы лексического и грамматического значений, поскольку никому не удалось доказать более высокую степень отвлеченности грамматического значения по сравнению с лексическими значениями абстрактных имен или различия в характере отражения действительности (обобщающую функцию имеет как лексическое, так и грамматическое значение). Недаром большинство морфологических значений любого языка имеет в том же языке и неморфологические корреляты.

Итак, нет различий в степени абстракции лексического и грамматического значений1; напротив, в естественном языке возможно (и даже обычно) их тождество, а также обычно их взаимодействие, поскольку грамматическое значение есть отображение в парадигме регулярных форм, свойств и связей референтов лексем определенных грамматических классов. Двуплановость грамматической категории строится отношением двух типов парадигм: форм и значений. При этом обязательность грамматической формы слова обусловлена системными семиотическими свойствами языка.

«…С точки зрения лингвистики, морфология вовсе не есть учение о цельных словах и, тем более, не есть учение об их значении, но о тех формальных показателях значения, которые по-разному варьируют данное значение и сливаются с ним до полной неразрывности» [Лосев, 2004: 204]. Границы между грамматическими и лексическими морфемами подвижны и динамичны, между лексикализацией (понимаемой как сужение и специализация лексического значения) и грамматикализацией нет жестких разграничительных линий. Хотя теоретически можно стремиться разграничить, с одной стороны, исследование только грамматических значений словоформ и синтаксических словосочетаний и, с другой стороны, только лексических значений слов (как словарных единиц) и фразеологических сочетаний, число промежуточных случаев оказывается большим. «Деривационные значения легко становятся реляционными, и поэтому словообразование соединяет лексику и грамматику» [Иванов, 2004: 76].

Фактически единственным критерием разграничения лексического и грамматического остается формальный способ выражения (средство репрезентации) – корневыми или аффиксальными морфемами.

1 Ср. вывод А.А. Колесникова (1988) о специфике грамматического значения как отличающегося от лексического лишь типом означивания, межуровневой синонимией, учет которой должен служить объективным приемом в установлении грамматикализованной семантики слова.

45

Глава 1. Антропоцентрическая парадигма изучения языка и грамматическая система

Но из этого формального различия вытекают другие важные свойства: грамматическое значение несамостоятельно, т.е. существует только наряду с лексическим. Исчисляемый характер аффиксальных морфем позволяет говорить об исчисляемости грамматических значений, выраженных в данном языке. В то же время полного, а тем более – исчерпывающего списка грамматически обязательных (выражаемых морфологическими или синтаксическими способами) значений всех известных языков не существует, и чем дальше друг от друга (географически и типологически) сравниваемые языки, тем более существенны различия в этой сфере.

Вязыках сибирского языкового союза (енисейских, ительменском и др.) отношение неимения (необладания) передается лишительным падежом.

Ванглийском такое значение является деривационным в продуктивных производных (которые потенциально могут быть образованы почти от любого существительного и потому приближаются к порогу грамматикализации и, соответственно, превращения их значения в реляционное): hat-less, top-less, job-less.

Из факта различной репрезентации лексических и грамматических значений (корневой или аффиксальными морфемами) иногда делается вывод об отсутствии номинативного содержания у морфологических категорий.

Сегодня, однако, широко принята точка зрения, признающая номинативное содержание в семантике грамматических форм, причем усилия грамматистов направлены на выяснение «степени номинативности» (иначе – «ясности», «прозрачности») грамматической категории. Так, при сравнении именных грамматических категорий часто отмечалась большая ясность и прозрачность числа по сравнению с родом и тем более с падежом. Эта «ясность» и «прозрачность» основана на естественном соотношении с единичностью множественности денотатов. Форма единственного числа указывает на то, что денотат представлен в одном экземпляре (при сигнификате, обозначающем целый класс исчисляемых предметов или явлений), а форма множественного числа – на некоторое неединичное множество денотатов, что и составляет, соответственно, категориальное содержание данных форм. То есть номинативными признаются те грамматические элементы, у которых можно без больших затруднений приблизительно определить, что они значат (какое они имеют отношение к действительности, выраженной посредством языка).

Впрочем, в этом вопросе в отношении одной и той же грамматической категории возможны диаметрально противоположные точки зрения. Ср.: «Функция квантитативной актуализации является первичной и

46

1.3. Принципы морфологической репрезентации в языке

основной функцией категории числа» [Лешкова, 1984: 143] с утверждением о том, что «нет ясности и прозрачности ни в онтологии, ни в гносеологии, ни в собственно языковых аспектах этой категории» [Ревзина, 1988: 78]. См. детальное рассмотрение аналогичных точек зрения в [Архипкина, 2005].

О «специфике грамматических денотата и сигнификата» пишет Н.Ф. Алефиренко, полагающий, что грамматический денотат – это выраженная языковыми средствами денотативная ситуация в ее простран- ственно-временном или классифицирующем измерении [Алефиренко, 1999: 160–163]. Грамматический сигнификат фиксирует не предметы и не содержание мысли, а категорию, под которую они подводятся. Грамматическое значение оформляет «предметный» материал мысли, выраженный лексическим значением. Грамматический сигнификат соотносится с лексическим как общее с частным, и поэтому содержание отдельного грамматического значения выделяется нашим сознанием гораздо менее отчетливо, чем содержание лексического значения. «Понятийное содержание, заключенное в грамматическом значении, обобщает действительность не “прямо”, не извне, а изнутри, пропустив через призму уже сложившейся грамматической системы языка» [там же].

Морфологические значения распадаются на выраженные и скрытые. В последнем случае речь идет «о категориальной транспозиции, о появлении категории на“чужой территории”. Например, грамматические категории времени и вида, свойственные глаголу как части речи, могут проявляться в значении существительного (в слове убийца реализован признак прошедшего времени, в слове пассажир – признак настоящего континуального времени)» [Карасик, 2004: 182]. Неучет этого обстоятельства ведет к коммуникативным неудачам. Ср. «муки слова» булгаковского персонажа:

…Он деловито потер руки и торопливо пристроился к столику. Начало было выведено довольно бойко:

«В милицию. Члена МОССОЛИТа Ивана Николаевича Бездомного. Заявление. Вчера вечером я пришел с покойным М.А. Берлиозом на Патриаршие пруды…»

Исразу поэт запутался, главным образом из-за слова «покойным».

Сместа выходила какая-то безлепица: как это так – пришел с покойным? Не ходят покойники! Действительно, чего доброго, за сумасшедшего примут!

Подумав так, Иван Николаевич начал исправлять написанное. Вышло следующее: «…с М.А. Берлиозом, впоследствии покойным…» И это не удовлетворило автора. (М. Булгаков «Мастер и Маргарита»).

47

Глава 1. Антропоцентрическая парадигма изучения языка и грамматическая система

Грамматическую категорию образуют оппозиционные грамматические значения, которые являются составной частью содержательной структуры номинативных единиц. Слово в тексте никогда не выступает в чисто грамматическом плане, грамматический компонент теснейшим образом связан с лексическим.

Грамматические значения традиционно считаются обязательными, облигаторными, в отличие от произвольных лексических значений. Лексические значения выбираются в зависимости от того, что говорится, и от желаний говорящего. Ограничения существуют только в том смысле, что в распоряжение говорящего предоставляется фиксированный инвентарь наличных значений, из которых он и вынужден выбирать. Грамматические же значения, напротив, навязываются говорящему его языком: язык предписывает ему тот или иной выбор, исходя из выбранных ранее лексических значений и соответствующих знаков [Мельчук, 1998: 244].

Традиционно в структуре грамматических значений вычленяются собственно номинативный и синтаксический элементы. Когда грамматист описывает номинативное содержание грамматической категории, он стремится выяснить, с каким внеязыковым содержанием связана та или иная категория. Этот вопрос далек от своего разрешения. Так, даже, казалось бы, «ясная и прозрачная» категория числа по-разному интерпретируется исследователями. Ее номинативное содержание связывают отнюдь не только с противопоставлением единичности и множественности. Ср. точки зрения, согласно которым номинативным содержанием категории числа является противопоставление расчлененности и нерасчлененности, определенности и неопределенности (А.В. Исаченко, И.И. Ревзин и др.). Остановимся подробнее на проблеме соотношения номинативного и синтаксического значения грамматической категории.

Термин «синтаксическое значение» известен с XIX в., впервые его употребил Г. Штейнталь [Steinthal, 1880], однако в широкий научный обиход термин вошел намного позже. Синтаксические элементы значения отражают способность словоформы вступать при построении фразы в определенные типы синтаксической связи с определенными классами словоформ [Зализняк, 1967: 22–24]. Для объяснения различий между номинативными и синтаксическими элементами значения А.А. Зализняк рассматривает словоформу домиком и отмечает у нее следующие номинативные элементы:

1)означает предмет;

2)означает нечто неодушевленное;

48

1.3.Принципы морфологической репрезентации в языке

3)означает предмет определенного вида;

4)означает нечто маленькое;

5)информирует о том, что имеется в виду один предмет (а не несколько).

Синтаксические элементы значения данной формы сводятся к следующему:

1)допускает, например, словосочетания белым домиком, любуюсь домиком, перед домиком и не допускает хорошо домиком (иначе говоря, принадлежит к классу словоформ с синтаксическими функциями существительного);

2)допускает, например, словосочетания белым домиком или домиком, который стоит на горе, и не допускает белой домиком

или домиком, которое стоит на горе (т.е. относится к мужскому роду);

3)допускает, например, словосочетания домиком, который я построил, и не допускает домиком, которого я построил (этот элемент значения можно назвать «синтаксической неодушевленностью»);

4)допускает, например, словосочетание белым домиком и не допускает белыми домиком (этот элемент значения можно назвать «синтаксическим единственным числом»);

5)допускает, например, словосочетания любуюсь домиком, доволен домиком, стою перед домиком и не допускает стою в домиком, лишился домиком (этот элемент значения можно условно назвать «подчиненным творительным падежом»);

6)допускает, например, словосочетание белым домиком и не допускает белому домиком (этот элемент значения можно условно назвать «подчиняющим творительным падежом»).

Природа явления, именуемого синтаксическим значением, понимается в лингвистике не однозначно. Так, Е.В. Клобуков считает неправомерным включение синтаксических элементов значения в сферу семантических явлений. Анализируя пример из работы А.А. Зализняка, Е.В. Клобуков пишет, что конструкция «любуюсь домиком» в свете функциональной грамматики может интересовать с точки зрения реальности значения формы творительного падежа, а также в плане возможности выражения этого значения другими средствами языка – морфологическими, лексическими, синтаксическими [Клобуков, 1987: 61]. Но, по мысли Е.В. Клобукова, перед функциональной грамматикой никогда не встанет вопрос, есть ли у формы творительного падежа особый синтаксический

49

Глава 1. Антропоцентрическая парадигма изучения языка и грамматическая система

элемент значения, выражающийся в том, что, например, словоформа домиком допускает сочетание любуюсь домиком и не входит в сочетание

лишился домиком.

Согласно концепции А.А. Зализняка (1967), синтаксические элементы значения тоже определенным образом участвуют в отражении внеязыковой действительности – в качестве означающих другого уровня. То есть элемент «значение» в терминологическом сочетании «синтаксическое значение» отражает включенность называемого феномена в сферу семантики. Синтаксические элементы значения рассматриваются как семантические и в работе [Брусенская, 1994: 26–27], где обращено внимание на обширную зону пограничных явлений (с точки зрения нормативности), когда возникают вопросы о наличии/отсутствии тех или иных словосочетаний (контроль над чем – контроль чего, между сосен – между соснами и

т.п.). Поэтому вряд ли возражение Е.В. Клобукова, касающееся ненормативности приводимых в работе А.А. Зализняка сочетаний, может служить аргументом в защиту асемантичности синтаксического значения.

Номинативные значения и значения синтаксические тесно связаны друг с другом (и это еще одно доказательство включенности последних в сферу семантики). Не вызывает сомнений, что, к примеру, множественное число существительных pluralia tantum вещественного значения не передает номинативных значений, традиционно приписываемых категории числа, – множественности, парносоставности, гетерогенности, расчлененности и т.п. Здесь случай типичного синтаксического значения категории числа. Однако при необходимости (в метафорическом употреблении) подчеркнуть единичность от этой плюральной формы образуется единственное число (см. многочисленные примеры в работе [Брусенская, 1994]). Еще ярче эта связь номинативного и синтаксического значений проявляется в случаях категории рода.

Родовые различия возникают у существительных (не исключено, что на первоначальном этапе развития, в духе древнего антропоморфизма, признаки существ мужского или женского пола приписывались и неодушевленным объектам), но род развивает свою синтаксическую природу тогда, когда постоянно отражается в подвижности примыкавших к существительному признаковых частей речи. Именно эта подвижность придает роду собственно грамматическое (синтаксическое) значение. Известна закономерность (импликация): если в языке существительные имеют категорию рода, то ее имеют и прилагательные.

Связь номинативного и синтаксического элементов значения ярко проявляется в случаях многочисленных во всех языках, имеющих катего-

50