Морфологические категории антропоцентрический и лингвокультурологический аспекты интерпретации

2.2. Этноспецифическое и социоспецифическое воплощение грамматических значений

сен писал: «Понятийный императив обязательно имеет отношение к будущему времени. Там, где в императиве имеется две временные формы (как в латинском языке), обе они в действительности относятся к будущему времени» [Есперсен, 2002: 306]. Отнесенность повеления к будущему времени объясняется самой логикой данного наклонения: повеление нельзя адресовать в прошлое. Оно не может соответствовать текущему моменту. Чтобы оно реализовалось, необходимо, чтобы оно сначала было высказано. Когда мы говорим: Читайте, то хорошо понимаем, что это действие не могло иметь место в прошлом, не может осуществляться одновременно с моментом речи. Возможность осуществления этого действия только в будущем.

Видовые формы императива, с одной стороны, передают собственно грамматические различия. «С грамматической точки зрения… два предложения Читайте и Прочтите представляют два разных члена грамматической категории времени предложения. Различия в формах вида глагола в этих предложениях выражают и различия значений по категории времени предложения. Предложение Читайте выражает такое событие, которое относится к той длительности, к которой относится и момент речи. Предложения Прочтите, Прочитайте выражают такое событие, которое относится к той длительности, к которой не относится момент речи; эта длительность предполагается последующий по отношению к длительности, к которой относится момент речи» [Ломтев, 2004: 77]. С другой стороны, видовые различия в императиве подразумевают статусные различия и связь с социальной категорией вежливости. Более почтительной, вежливой является форма совершенного вида (имеющая в виду результативное действие и как бы оправдывающая императив нацеленностью на достижение результата. Поэтому она более пригодна при статусных различиях адресата и адресанта, более приемлема по отношению к лицу, старшему по возрасту или занимающему более высокую ступень в общественной иерархии. Категорическое побуждение обычно выражается императивом несовершенного вида. С.И. Карцевский писал по этому поводу: «Повелительное наклонение совершенного вида, обозначая действие, мотивированное результатом, является, в общем, менее произвольным; следовательно, менее властным и более вежливым, чем повелительное наклонение несовершенного вида. При употреблении последнего внимание переносится на самый процесс, без указания на результат как мотивировку действия» [Карцевский, 1962: 223]. И.С. Андреева предлагает такое объяснение использования императивов несовершенного вида для передачи категорического побужде-

101

Глава 2. Грамматические категории как отражение этнокультурной специфики языка

ния: совершенный вид в императиве заключает в себе бóльшую информативность (как маркированный, «сильный» член видовой оппозиции), несет двойную нагрузку – аспектуальную и модальную. Следовательно, модальная нагрузка в императиве совершенного вида оказывается ослабленной. Меньшая информативность несовершенного вида вызывает усиление модальной нагрузки императива, а с этим связана тенденция к выражению категорического побуждения императивом несовершенного вида [Андреева, 1973: 134].

Вто же время формы несовершенного вида служат для создания такой формы побуждения, как приглашение, которое, несомненно, является принадлежностью вежливой речи, ничего общего не имеющей с резкими приказами.

К контекстуальным показателям, связанным с выражением категоричности побуждения, относят формы множественного числа в обоб- щенно-личном предложении кому говорят, которое обычно находится

впостпозиции к императиву и выполняет функцию усиления категоричности, приближаясь (функционально) к усилительным частицам, выражающим намеренную грубость.

Мера использования императивных конструкций неотделима от лингвокультурной ситуации в целом. Ср.: «Характерной чертой английского вербального поведения является недопустимость или уменьшение до минимума форм коммуникативного воздействия на партнера. Для русской коммуникативной культуры давление на собеседника во время разговора воспринимается вполне естественным и допустимым» [Демченко, 2007: 5], в то же время русские императивные конструкции «смягчаются словом пожалуйста, которое имеет более сильное прагматическое значение, чем английское слово please» [там же: 20]; недаром слово пожалуйста называют «волшебным».

Использование местоимений ты и вы, с одной стороны, строго регламентировано, а с другой – контекстуально и ситуативно обусловлено. Уважение к собеседнику передается с помощью множественного числа.

Внемецкой лингвокультуре равные по статусу и возрасту люди чаще общаются на «ты» и обращаются друг к другу по имени. В ситуациях явно выраженной асимметрии по статусу, возрасту, официальности обстановки всегда используется вы-форма. В аспекте проксемического стилеобразующего фактора система обращений ты-Вы может быть рассмотрена также в качестве вербальных маркеров социальной и статусной дистанцированности между коммуникантами, своего рода «границы» в дис-

102

2.2. Этноспецифическое и социоспецифическое воплощение грамматических значений

курсивном взаимодействии между ними. Преодоление этой пограничной линии от формально-официального к доверительному обращению требует обязательной речевой процедуры: “Wir könnten doch “du” sagen oder?”; “Würden wir uns nicht dozen?” [Куликова, 2009: 242].

Ванглийском языке you ‘Вы’ (одно лицо) противопоставлялось местоимению thou ‘ты’, но последнее постепенно вышло из употребления. Поэтому you как единственное местоимение второго лица из разряда местоимений вежливого обращения перешло в разряд нейтральных местоимений.

Врусской лингвокультуре социально значимо различение обращений на ты и на вы. Как пишет Т.М. Николаева, максимальное расширение социального пространства порождает дистанцированное отношение к другому: видимо, не случайно обращение на вы появилось в русском этикете именно во времена Петра Первого, т.е. тогда, когда Россия стала империей [Николаева, 2001: 228].

Каждая из грамматических форм варьируется в зависимости от условий общения (ср. «ты» детское, «ты» отеческое, «ты» начальственное, «ты» дружеское и «ты» хамское, «вы» вежливое, «вы» официальное и т.д.). Ю.Д. Апресян обратил внимание на те случаи обычного использования ты, которые не являются грубыми или фамильярными, но, напротив, узуальны и нормативны в русском языке [Апресян, 1995: 644–645]. Во-пер- вых, ребенку можно говорить только ты, вы в этой ситуации выглядело бы аффектированным. Во-вторых, литературной нормой, свободной от всякого налета грубости или фамильярности, считается мысленное обращение на ты по отношению к любому человеку (человеку в родовом статусе), которого призывают к чему-либо в порядке выполнения его долга, предупреждают о грозящей ему в некоторых ситуациях опасности. Не обращаются на вы к богу; ср., однако, у М. Жванецкого в миниатюре «И видится ему из космоса»:

Так и запомнится Господу эта незабываемая картина: стоящая посреди космоса хорошая жизнь и кружащая вокруг нее лайба со всеми своими концами и пробоинами.

Вопрос у меня к Нему, вежливый, на Вы: «Что ж Вы не поможете, Господи?»

Итак, использование числовых форм местоимений второго лица не только в высшей степени контекстуально и ситуативно обусловлено, но также определяется целой совокупностью лингвокультурологических обстоятельств.

103

Глава 2. Грамматические категории как отражение этнокультурной специфики языка

Выводы по главе 2

Когнитивные процессы в общих чертах универсальны, однако существуют различия в восприятии, сегментации и категоризации окружающего мира представителями различных лингвокультурных сообществ. Это положение в полной мере справедливо и применительно к морфологическому уровню, поскольку указанные различия проявляются и в сфере морфологических категорий.

Помимо формальных грамматических категорий, в которых невозможно обнаружить никакой национально-культурной специфики (по крайней мере – в синхронии), есть категории содержательные, передающие национально своеобразный взгляд на мир, обладающие лингвокультурной спецификой. Национально-культурный компонент может быть обнаружен не только в значениях так называемых слов-реалий; это явление проявляет себя в гораздо более широких масштабах. Морфологические категории и формы отражают те особенности мировидения, которые были свойственны носителям языка в период формирования грамматической системы; современное «мировидение» обнаруживается на уровне речи – при выборе различных языковых средств для характеристики того или иного фрагмента действительности, т.е. при интерпретации с помощью языковых форм реального мира.

«Внутренний» морфологический уровень языка также имеет социальную природу: социальное воздействие на грамматические формы определяет их приоритетное использование, их особую семантизацию и видоизменения. Морфологические формы в большей степени, чем принято считать, связаны с категорией оценки. Природа оценки соответствует языковому антропоцентризму: человеческий фактор играет решающую роль в установлении приоритетов не только в области лексических средств, но и в сфере грамматической семантики.

Вежливость, которая является важнейшим регулятором речевого поведения человека, эксплицируется с опорой не только на лексические средства, но и на целый ряд морфологических категорий. Бинарные противопоставления вежливость/грубость, скромность/нескромность, прямота/учтивость, по-разному преломляемые в различных культурах, отражаются и в грамматических формах. Грамматические этикетные формы как гиперсемиотические образования иконического типа диаграмматически отражают реальную дистанцию между коммуникантами.

104

ГЛАВА 3. ГЕНДЕРНЫЙ КОНСТРУКТ В СОВРЕМЕННОЙ ЛИНГВИСТИКЕ И ЕГО МОРФОЛОГИЧЕСКИЕ ПРОЕКЦИИ

3.1.Антропоморфные представления как источник родовых различий

Разграничение имен по грамматическому роду впервые произвел Протагор, причем целью проведения этих различий было стремление использовать их для опровержений в спорах. При этом Протагор не следовал в своем разделении родов простому наблюдению за языком и установившемуся обычаю употребления слов, а связывал его со своими собственными теоретическими основаниями. Как свидетельствует Аристотель в трактате «О софистических опровержениях», слова, по его мнению, более приличествующие мужчине, он относил к мужскому роду, а те, которые больше подходят женщине, – к женскому, т.е. применял семантический критерий: именно поэтому, а не по какой другой причине μηνιζ (гнев, злоба) и πήληξ (шлем) – слова мужского рода1.

Относительный характер мотивированности грамматического рода был ясен в определенной степени уже во времена античности. Так, в грамматике Дионисия Фракийца подчеркивалась языковая сущность этой категории: отмечалось, что различие пола живых существ не всегда обозначается в языке и что некоторые обозначения получают точные указания на пол лишь при посредстве особых дополнительных показателей. В трудах поздних греческих мыслителей (Аполлоний Дискол, II в. н.э., Порфирий, III–IV в. н.э.) род неотделим от вопросов синтаксического согласования и благозвучия.

1 Рефлексии такого типа отнюдь не редкость; конечно, они не имеют буквального характера, однако древние интерпретации в них учитываются и развиваются. Ср.: «Идея» недаром женского рода. Мужчины только делают вид, что служат какой-то идее: фактически же они либо работают с идеями как профессионалы, изучая старые и изготавливая новые (если говорить о философах и ученых), либо цинично спекулируют разнообразными чужими идеями для прикрытия своих истинных целей (все без исключения политики). А среди женщин встречаются отдельные существа, в крови которых содержится некоторое идейное вещество, вызывающее особую страсть, которую не могут утолить ни секс, ни брак, ни материнство. Идея эта проецируется на мужчину: он может быть политиком, ученым, художником, дельцом, вором – кем угодно (Вл. Новиков «Роман с языком»).

105

Глава 3. Гендерный конструкт в современной лингвистике и его морфологические проекции

Авторы Грамматики Пор-Рояля А. Арно и К. Лансло пишут о том, что в одних случаях различия в роде обоснованны (когда слова, обозначающие занятия мужчин, отнесены к мужскому роду, а те, которые обозначают занятия женщин, – к женскому роду); рассмотрение рода заканчивается упреком в адрес греков и римлян, «неразумно придумавших средний род», поскольку «сделали они это в угоду своей фантазии и в зависимости лишь от некоторых окончаний» [Арно, 1991: 37].

В дискуссии по вопросам лингвистической природы грамматического рода в 20-х гг. XIX в. один из многочисленных оппонентов И.Ф. Калайдовича, оставшийся неизвестным, писал: «…должно сказать, что значение родов не так-то случайно, как кажется нашему автору (то есть Калайдовичу); младенствующий человек, составляя язык, одушевлял природу; находя в предметах одушевленных наличие полов, он переносил сие свойство и на неодушевленные: большие, сильные, грозные предметы получали значение рода мужского; малые, слабые, приятные – женского» (Письмо к издателям, 1825) (цит. по: [Шахмайкин, 1996: 239–240]).

Основы современных концепций грамматического рода были заложены в трудах А. Мейе и Ж. Вандриеса, согласно которым в индоевропейском праязыке отчетливо реконструируются две родовые системы: 1) различение «одушевленного – неодушевленного» родов и 2) различение «мужского – женского – среднего» родов. Эти системы и принадлежат разным эпохам (первая является древнейшей); они гетерогенны. В дальнейшей истории индоевропейского праязыка «одушевленный» род преобразуется, разделяясь на мужской и женский, а старый «неодушевленный» род получает относительно мужского и женского родов значение среднего рода. В этих преобразованиях существенную роль играли как морфологические (характер основы), так и синтаксические факторы (согласование с прилагательными сыграло ведущую роль, например, в оформлении романской системы родов).

«Подстроенность» и производность женского рода в новой системе родов отчетливо проявляется в области семантики: мужской род обозначает самца и родовое понятие, женский род в соотносительных случаях – всегда частную разновидность. Идея А. Мейе о несимметричности мужского и женского родов, в свою очередь, стала основанием учения Р. Якобсона о маркированных и немаркированных членах родовой корреляции.

Замечено, что в тех лингвокультурах, где господствовало материалистическое мировоззрения (как, например, в Древней Греции), названия воды, огня и прочих стихий оказываются неодушевленными именами

106

3.1. Антропоморфные представления как источник родовых различий

среднего рода; напротив, при сильном влиянии религиозных представлений (например, в Древней Индии или в Древнем Риме) «одушевленный класс» берет верх. В большинстве языков земля, которой приписывается женское начало – производящее, рождающее, обозначается именем женского рода. Названия деревьев, особенно плодовых, в индоевропейских языках по преимуществу слова женского рода (поскольку дерево рассматривалось как нечто рождающее), а названия плодов – среднего (ср. русск. яблоня – яблоко) [Вандышева, 2007].

Соотношение мужского и женского начал специфичны в каждом национальном космосе. Россия – «мать сыра земля», ее главная река – «Вол- га-матушка», и кукла здесь – «матрешка». В Германии – отчизна Vaterland (в России – Родина-мать), и ее главная река Рейн – Vater-Rhein – «отец Рейн». По мысли Г.Д. Гачева, существуют «страстные отношения между странами в историокосмическом эросе, во взаимовлечении-отталкива- нии их историй» Германия выступала как мужское начало по отношению к России, как и Англия – к «сладкой» Франции с ее Девой Жанной Д’Арк. Вообще страны романо-католического Юга с их культом Матери-Девы выступают как женские в отношении к германским, англосаксонским, протестантским странам Севера, где утрачен культ Богоматери. В Америке Соединенные Штаты – мужское начало по отношению к романо-ка- толической Латинской Америке. Китай – «мужчина» по отношению к Ин- дии-«женщине» [Гачев, 1995: 19].

Для русского символического пространства ключевой фигурой является фигура матери, которая вынашивает, вскармливает и защищает. Эмоционально-волевые особенности данного архетипа в значительной степени формируют коллективное бессознательное русских. Отец в качестве символической фигуры выполняет регулирующую функцию, олицетворяет рациональное начало.

То есть образная составляющая мифологического мышления национально окрашена, так как человеческие ощущения и восприятия не тождественны, их осмысление и обобщение происходит в русле реализации семантических и эмоционально-ассоциативных рядов на основе конвенциональности семантики языкового знака

Древнейшей и долгое время единственной гипотезой о причинах появления и функционирования категории рода существительных была идея о том, что род возник под влиянием природной данности – наличия людей разного пола, а названиям неживых предметов род был приписан как «результат действия фантазии, воспринимающей эти явления по аналогии с человеческой личностью» [Пауль, 1960: 316]. Считалось, что

107

Глава 3. Гендерный конструкт в современной лингвистике и его морфологические проекции

все большое, быстрое, активное будто бы обозначалось мужским родом, все малое, спокойное, пассивное – женским, а все искусственное – средним. Такое распределение по родам соответствовало мифологическому мышлению с его анимизмом и антропоморфизмом, когда природа одухотворяется, а предметы сексуализируются [Ласкова, 2001: 42]. Ср. также: «В поисках семантической доминанты, определяющей разбиение на мужской и женский род неодушевленных объектов, часто обращаются (вслед за голландским типологом К. Уленбеком) к так называемому признаку активности, не связанному прямо с одушевленностью и личностью. Активностью могут наделяться разрушительные стихии, инструменты, светила и т.п.» [Плунгян, 2000: 154]. Таким образом, в истории науки были попытки объяснения сущности грамматического значения рода (в том числе и у неодушевленных существительных) факторами, внешними по отношению к структуре языка.

Однако ненадежность такой интерпретации рода состоит в том, что объяснения апеллируют к трудноуловимым факторам первобытного мышления. А существование языков, в которых вообще отсутствует категория рода, подтолкнуло к мысли о том, что род есть лишь средство языковой техники, инструмент согласования и никакими внешними обстоятельствами не детерминируется.

Характерно, что регрессия гендерной классификации имен, исходящей из понимания референта (‘день’ ясен, прозрачен, а ‘ночь’ таинственна и загадочна, поэтому имеется le jour / la nuit, der Tag / die Nacht, день – м.р. / ночь – ж.р.), наряду с исчезновением дуалиса, приводится как пример процесса оптимизации в грамматике [Bichakjian, 2002]. По мысли Б. Бичакжана, эволюционный подход, распространенный в естественных науках, обладает объяснительной силой и применительно к истории языков. Он указывает, какие именно языковые черты являются признаками эволюции. Эти признаки менее сложны при воплощении и перцепции (нейромускулярные связи), но обладают большим функциональным спектром: экспансия поля деятельности и сокращение «стоимости» речевой единицы» [ibid.: 109].

В сфере антропонимных обозначений отнесенность наименования к мужскому или женскому роду основана на принадлежности лица к мужскому или женскому полу. Несимметричное использование рода чаще наблюдается в отношении лиц женского пола (которые могут быть поименованными словами любого рода), в то время как лица мужского пола по преимуществу называются словами мужского рода. Интересно, что совпадение рода существительного с полом лица, которое оно обоз-

108

3.1. Антропоморфные представления как источник родовых различий

начает, позволяет выявить статусно-ролевые позиции мужчин и женщин в жизни общества. Обращение к истории – например, к древнеанглийскому периоду – показывает, что все ключевые позиции (управленческополитическая функция, функция защиты государства и т.д.) были заняты мужчинами, и это отражается в развитой системе номинаций мужского рода, обозначавших правителей разного ранга и воинов. Существительные мужского рода отражают закрепленность за лицами мужского пола поста священника и высших должностей в иерархической структуре церковной организации, а также занятие квалифицированной профессиональной деятельностью. Таким образом, уже в языке древнеанглийского периода функция родовых различий у личных существительных не сводится к обозначению биологического пола человека, а заключается в определении места представителей разного пола в жизни общества [Пылайкина, 2003: 91].

Важным фактором, имплицирующим межъязыковую грамматическую асимметрию, являются различия функциональных объемов соответствующих категорий. Ср. рассуждение Ш. Балли об эволюции рода и его роли в современном французском языке: «Французский язык избавился от среднего, но сохранил различие между мужским и женским; распределение существительных между двумя родами чрезвычайно капризно и вызывает большую перегрузку памяти. Но разве такие осложнения только прихоть? Можно сколько угодно говорить, что грамматический род является чистым пережитком, не имеющим никакого значения, но уже один тот факт, что перед существительным ставится le или la, придает ему индивидуальность. Была ли бы la rose “розой”, если бы она изменила род? В противопоставлении le soleil “солнце” и la lune “луна” есть и фольклорный элемент; род персонифицирует отвлеченные имена как существа мужского и женского рода… Если хотите, все это остатки, но еще весьма живучие, древнего мышления» [Балли, 1955: 394].

Грамматический род непосредственно связан с общественной практикой в сфере анимализмов: то, что в языке имеются или специальные наименования для живых существ, различающихся биологическим полом (типа курица – петух, кот-кошка, корова – бык, коза – козел), или только общие (типа соболь, куница, белка, енот, мышь), объясняется не столько особенностями структуры языка, сколько потребностями практической жизни людей.

Для обозначения асемантических наименований животных применяют термин «эпицены», который восходит к греческому ερικοιηοζ (общий для многих). Он употреблялся уж в знаменитом трактате Мар-

109

Глава 3. Гендерный конструкт в современной лингвистике и его морфологические проекции

ка Терренция Варрона о латинском языке: «De lingva latina» (см. русский перевод в: [Античные теории языка и стиля, 1936]). Функционирование парных родовых коррелятов или слов-эпицен обусловлено ролью соответствующих денотатов в жизни человека. Еще в античных грамматиках отмечалось, что различие пола приобретает особое языковое выражение в тех случаях, когда оно имеет практическое значение в хозяйстве. Дифференциация латинских columbus – голубь и columba – голубка появилась после того, как голуби были приручены и одомашнены. Ср.: «Чем более необходимым представляется носителям данной культуры проводить разграничения в пределах данного круга явлений, тем менее вероятно существование в их языке общего для них понятия. И наоборот, чем меньшее значение имеют некоторые элементы среды для данной культуры, тем больше вероятность того, что все они покрываются единственным словом общего характера» [Сепир, 1993: 273].

Идиомы, включающие в свой состав анимализмы, как правило, применяются (в соответствии с грамматическим родом эпиценов) для характеристики либо лиц женского пола, либо – мужского. Змея подколодная –

чаще о женщинах, козел отпущения – чаще о мужчинах. Ср.:

Милочка Рубцова, на которой, как вы знаете, он женился год тому назад, оказалась подколодной змеей (М. Булгаков «Белая гвардия»).

Ср., однако, ФЕ белая ворона, который легко применяется по отношению к лицам обоего пола. В английском viper – это характеристика только женщины [Гришина, 1996: 131].

Метафорические значения анимализмов, формируемые на основе ассоциативного мышления, специфичны для каждой лингвокультуры. К примеру, в английском языке используются такие названия животных для характеристики мужчин: ass (болван, осел), ape (хулиган, громила), bear (офицер патрульной службы), dogface (солдат-пехотинец), swine (свинья, отвратительный); rat (трус). Женщин характеризуют с помощью таких анимализмов: bear (уродка); cat (сварливая женщина, сплетница, язва), duck (душка, приятная женщина), fox (сексуально привлекательная женщина), hen (курица), bitch (сука – оскорбительно).

Сравнение лица мужского пола с животным, которое в языке называется эпиценом женского рода, актуализирует сему отсутствия мужества. Так, в стихотворной строчке Гарун бежал быстрее лани эксплицитно выражен внешний признак, общий для двух объектов. Однако в структуре образа заключен и скрытый общий признак – пугливость, отсутствие мужества, недаром поэт воспользовался именно существительным женского рода [Малащенко, 2003: 248].

110