Морфологические категории антропоцентрический и лингвокультурологический аспекты интерпретации

4.2. Дистрибуция числовых форм под влиянием социокультурных условий…

инвариантности – наличия того или иного значения у любой формы данного класса [Конявская, 2004: 61].

Чаще всего число и сегодня описывается как противопоставление количественных значений (см. [Большой энциклопедический словарь. Языкознание, 1998: 583]). «Категорией (субстантивного) числа называется категория, элементы которой указывают количество соответствующих объектов» [Мельчук, 1998: 89]. Как пишет В.А. Плунгян, «ученые посвятили много усилий тому, чтобы установить инвариант граммемы множественного числа, и поиски этого инварианта шли обычно вне количественной сферы и сводились к абстрактным формулировкам типа «расчлененность/ нерасчлененность. В действительности перед нами, скорее, полисемия с многообразными внутренними связями между значениями, а поиск общего компонента может и не увенчаться успехом» [Плунгян, 2000: 283].

Объяснение единства категории не наличием инвариантного смысла, а на основе анализа позиционных условий употребления оппозиционных форм реализовано в работах Е.В. Клобукова (1979, 1995, 1998), М.В. Панова (1990, 1999), Л.А. Брусенской (1994), О.М. Чередниченко (2002), Г.Н. Семеновой (2007).

4.2.Дистрибуция числовых форм под влиянием социокультурных условий и антропоцентрические основания выбора формы числа

Водной из последних работ, посвященных проблемам квантификации [Рахилина, 2009: 13], говорится, что система числа «с единственным грамматическим противопоставлением Sg-Pl производит впечатление очень простой, бедной и бесхитростной на фоне языков, в которых есть еще и двойственное, тройственное или паукальное значение этой категории». Сложной картину квантификации, по мнению цитируемых авторов, делает разнообразие квантификативной лексики (количественных квантификаторов типа море, гора и т.п.). Действительно, квантификаторы способны раскрыть многие качественные составляющие множества (например, шквал как квантификатор передает не просто идею неупорядоченного множества, но также включает семы неожиданности, внезапности возникновения, а, например, квантификаторы стадо, стая, прорва нередко пейоративны и т.д.). Однако заметим, что сложность на собственно грамматическом уровне создается неоднозначностью плюральных и

141

Глава 4. Антропоцентрические параметры морфологической категории числа

сингулярных форм имени, а также многочисленными лингвокультурологическими условиями и антропоцентрическими параметрами выбора той или иной числовой формы. Качественные параметры множеств способны передавать и собственно грамматические формы – с опорой, естественно, на лексическую семантику этих форм (положение об особо тесной связи лексической семантики имени и особенностей числового поведения никем не оспаривается, так что даже число иногда называют не грамматической, а лексико-грамматической категорией1).

Е.В. Клобуков писал, что допущение возможности появления новых элементов значения в разных позициях, обусловленных системным взаимодействием грамматической формы и контекста, позволит осознать причины разнообразия «частных» грамматических значений [Клобуков, 1979: 93–95]. Появление системных приращений смыслов можно прогнозировать, так как можно описать контексты, их вызывающие и определяющие. Связь значения разнородности (сортности) с социальной практикой была установлена еще античными грамматиками, в частности – в грамматике Варрона: «Если у тех вещей, которым по природе присуща мера, а не число, есть несколько разновидностей, которые имеют практическое применение, они называются вследствие множественности разновидностей так, как vina и ungenta (вина, мази). Ведь одного рода вино с Хиоса, другого – с Лесбоса, также и из других местностей… Точно так же, если бы на практике были известны существенные различия в масле, в уксусе и в других вещах подобного рода, то говорилось бы olea, как говорится vina» [Античные теории языка и стиля, 1936: 96]. Авторы грамматики Пор-Рояля А. Арно и К. Лансло объясняют отсутствие множественного числа у слов типа железо, серебро, золото следующим образом: «из-за большого сходства между частицами металлов каждый из этих металлов обычно рассматривается не как род, включающий множество отдельных предметов, а как целое, которое только состоит из нескольких частей» [Арно, 1991: 35].

Активизацию форм множественного числа у вещественных существительных исследователи русского языка новейшего времени квалифицируют как «знак времени – “товарное изобилие”» [Кара-Мурза, 2005: 605]. Ср.: «Форма множественного числа [от вещественных существи-

1 Для последнего, на наш взгляд, нет достаточных оснований ввиду регулярного облигаторного характера числовой оппозиции, охватывающей в том числе и те группы имен, где количественное противопоставление нерелевантно или релевантно в минимальной степени; ср. иную точку зрения в работе [Виноградов, 1972].

142

4.2. Дистрибуция числовых форм под влиянием социокультурных условий…

тельных] “на слуху” тогда, когда она обозначает вещество или материал, часто встречающиеся в ситуации выбора из ряда подобных» [Ляшевская, 2004в: 140]. Понятно, что чем глубже проникает мысль в суть умопостигаемого объекта или чем больше разновидностей вещества и материала становятся достоянием общего пользования, тем легче будут образовываться формы множественного числа. Сингулярными останутся только названия низших групп подвидов, которых, по понятным экстралингвистическим причинам, остается все меньше.

Как уже отмечалось, характерную черту науки о языке конца ХХ – начала ХХI в. составляет ориентация на переход от позитивного знания к глубинному на путях целостного синтетического постижения языка как антропологического феномена [Постовалова, 1999: 25]. В теоретической грамматике к концу ХХ в. цель окончательно перестала представляться как имманентное описание языковой структуры. Напротив, грамматика все чаще начинает включаться в антропоцентрическую парадигму и рассматриваться в широком лингвокультурологическом контексте. Рассмотрим подробнее антропоцентрические основания использования форм обобщенно-собирательного единственного числа.

Функционирование современных информационных систем делает в высшей степени актуальной проблему представления и поиска информации о предметах реального мира и таком их параметре, как количество. Лингвистический компонент информационных систем, обслуживающий переработку и экспертизу больших массивов текстов и информационный поиск, должен учитывать тот факт, что за поверхностным языковым выражением может стоять диаметрально противоположное семантическое содержание; ср. формальное совпадение типа: читатель = ‘один читатель’ и ‘множество читателей’, конь = ‘конь’ и ‘кони’ и т.п.

А.И. Смирницкий пишет, что, приглядевшись внимательно к такому соотношению, как конь – кони, можно заметить, что и образование кони тоже обозначает сплошь и рядом не одинаковый «предмет» даже с чисто количественной точки зрения: это может быть и пара коней, и сотня, и тысяча [Смирницкий, 1955: 29–30]. Если подходить с этой точки зрения, то можно сказать, что между конь и кони, когда последнее обозначает только двух коней, различие меньше, чем между кони при обозначении двух коней и кони при обозначении тысячи. Но ясно вместе с тем, что образование кони обозначает пару, тройку, целый табун коней и т.п. в зависимости от обстоятельств речи; в языке же это образование вообще выступает как обозначение определенного рода животных, независимо от числа, но лишь при условии, что этот род представлен не одним

143

Глава 4. Антропоцентрические параметры морфологической категории числа

экземпляром. Образование конь, взятое как единица, также прежде всего служит обозначением определенного рода животных и притом также независимо от числа, но только без ограничительного условия: оно может обозначать этот род животных и тогда, когда он представлен лишь одним экземпляром. Ср. значения ‘один конь’: Конь под ним был убит и ‘множество коней’:

Ипуть по ним широкий шел:

Иконь скакал, и влекся вол,

Исвоего верблюда вел

Степной купец… (А. Пушкин «Обвал»).

Упоминание об этой возможности формы единственного числа отмечается еще в античных грамматиках. Ср. в трактате «О возвышенном» Цицерона [Античные теории языка и стиля, 1936: 232] упоминание о возможности обратить множественное в единственное, т.е. сделать раздробленное единым и тем самым способствовать величию (украшению речи). Cр.:

As the killer walked, he imagined his ancestors smilling down on him. Today he was fi ghting their battle, he was fi ghting the same enemy they had fought for ages, as far back as the eleventh century… (D. Brown “Angels & Demons”).

В числовых морфологических формах ярко проявляется асимметричность языкового знака. Помимо грамматической энантиосемии числовых форм, возможно существование так называемого «общего числа». Так, характерной особенностью абхазо-адыгской группы языков являются имена существительные, выступающие с недифференцированным значением числа, нейтральные в отношении грамматического числа (обозначающие как единичность, так и множественность). Такие словоформы сочетаются с личными формами глагола и единственного, и множественного числа: в первом случае они указывают на единичный объект, во втором – на множественность объектов. М.А. Кумахов считает, что применительно к рассматриваемому явлению термин «общее число» вполне оправдан с грамматической точки зрения [Кумахов, 1969: 65]. Отсутствие в большинстве индоевропейских языков «общего» числа побуждает использовать в этой функции одну из форм – единственное или множественное число.

Одна из самых интересных лингвистических интерпретаций обоб- щенно-собирательного значения в антропоцентрической перспективе (разумеется, без современной терминологии) содержится в работе А.А. Потебни (1968). А.А. Потебня впервые указал, что значение множественности зависит от «исходной точки и способа, каким это значение по-

144

4.2. Дистрибуция числовых форм под влиянием социокультурных условий…

лучается». В одном случае это может быть единица, служащая символом множества. В другом случае – обычное множество, в третьем – сплошное множество, понятое как единица. Эти различия в образе, как называл их А.А. Потебня, и определяют способы представления множества. Поскольку потребности в таком представлении множества насущны для большинства стилей и жанров литературного языка (за исключением стандартного официально-делового), обобщенно-собирательное значение соответствует, скорее, системной норме, а не только стилевой или жанровой.

Популярность этих форм, очевидно, кроется в самом способе представления идеи множества. А.А. Потебня рассматривал обычные в славянском языке случаи, когда единственное число существительного конкретного (т.е. с субстанцией, которая не стала мнимой и для современной нам мысли) является образом сплошного множества [Потебня, 1968: 25]. Такое представление множества можно сравнить с картиной, где изображено поле боя, массы народа, на переднем же плане картины – один солдат как символ сражающихся. Это может быть обычное или сплошное множество, понятое как единица.

Усилия многих грамматистов были направлены на то, чтобы определить статус обобщенно-собирательного значения в семантической парадигме категории числа. Их относили к «чисто речевым явлениям», к «несобственным функциям единственного числа», к «переносным употреблениям форм единственного числа». Так, в коллективной монографии «Имплицитность в языке и речи» (1999) обобщенно-собирательное значение имени (и слышно было до рассвета, как ликовал француз) приводится в одном ряду с примерами исторического настоящего (прихожу я вчера домой), т.е. эти языковые факты относятся к явлениям транспозиции – к переносному употреблению одной морфемы вместо другой. Поскольку потребности в представлении множества через единицу актуальны для всех жанров художественного творчества, для публицистики и разговорной речи, обобщенно-собирательное значение – живая и развивающаяся категория.

Это явление рассматривают как особый тип лексико-грамматичес- кой энантиосемии, внутрисловной антонимии, представляющей собой семантическую поляризацию в пределах одной формы (лист = единичность и множественность). Эти формы можно также отнести к области «скрытой грамматики», ибо здесь лексико-грамматическая поляризация не получила формального выражения. Скрытые внутри формы различия эксплицируются на синтаксическом уровне [Жаркова, 1989: 96]. Ср. также

145

Глава 4. Антропоцентрические параметры морфологической категории числа

мысль К. Бюлера: «…вовсе не безразлично, обозначает ли в тексте слово “лошадь” отдельную особь или биологический вид, и это не реализуется морфологически ни в латинском языке, не имеющем артикля, ни в тех индоевропейских языках, где артикли представлены. Приходится детективным способом на основе показаний контекста и речевой ситуации устанавливать, что именно подразумевает говорящий» [Бюлер, 2000: 61].

Явление синкретизма, т.е. омонимии форм, выражающих грамматические значения, в данном языке имеющие и разное материальное воплощение, хорошо изучено в лингвистике. Ср. типологическое исследование данного феномена, основанное на значительной выборке языков и рассматривающее явление синкретизма в различных его проявлениях [Baerman, 2005]. Синкретизм, на первый взгляд представляющийся лишь незначительным явлением скорее формального, нежели содержательного характера, на самом деле «оказывается одним из важнейших факторов, лежащих в основе морфологической теории… Наличие именного синкретизма, понимаемого как отклонение от иконического соотношения значения и формы, свидетельствует о существовании морфологической структуры как таковой, несводимой к семантическим противопоставлениям» [Аркадьев, 2006: 128].

Фактор отношения говорящего к роли отдельной человеческой личности в общей массе способствует превращению дискретного множества людей (достаточной мощности) в континуальное: враг наступает. Д.И. Руденко отметил, что родовое единственное нельзя адекватно описать только через сему «рода» («класса»), без обращения к смыслам, отражающим условную единичность идеального представителя класса [Руденко, 1990: 196–197]. Подобные наблюдения были сделаны на материале тюркских языков, где значение представителя вида или класса не уничтожает полностью смысла единичности (значение единичности в какой-то степени сохраняется, хотя и отступая на задний план и образуя фон, на котором развертывается, или, точнее, на который накладывается значение «представительства»). Некоторые контексты особенно четко эксплицируют этот факт: ср. предложение Человек смертен с ложным суждением Класс людей смертен; высказывание Собака – друг человека с высказыванием Класс собак является другом класса людей. Если бы слова человек, собака обозначали здесь только класс, данные общие имена должны были бы обладать узуальным, внеречевым значением совокупности. Однако этого в языковой действительности не наблюдается.

Типичность использования имен в обобщенно-собирательном значении тесно связана с неиндивидуальностью их семантики (именно поэ-

146

4.2. Дистрибуция числовых форм под влиянием социокультурных условий…

тому типичны в обобщенно-собирательном значении слова зритель, читатель и нетипичны режиссер, писатель). Ср.:

Но как об этом может узнать читатель, взгляд которого не допущен к записным книжкам писателя?

Подсказку вдумчивый читатель найдет в знаменитой фразе; «рукописи не горят»… О том, как горят церковные книги, хорошо знал советский читатель 30-х годов, а потому несгораемое творение Воланда презентовалось как достойная замена канонических Евангелий.

Впрочем, та же тема может быть знакома современному читателю и по совсем другому произведению: «Солярису» Лема (и Тарковского).

Как видим, крестное знамение крайне неприятно для воландовской нечисти. Безнадежно расцерковленный читатель 60–70-х годов этой детальки не понимал.

Декорации пролога оперы «Демон» в знаменитой постановке Шаляпина легко узнаваемы читателем булгаковского романа…

Воланд современному расхристанному читателю кажется симпатягой.

Ну а вдумчивый читатель, не принадлежащий к литературным шариковым, – что же он-то должен был вынести из романа? (А. Кураев «“Мастер и Маргарита”: за Христа или против?»).

Ср. употребление в узком контексте формы единственного числа в обобщенно-собирательном значении и в значении простой единичности:

– Да что тут скажешь, – начал он оправдываться. – Все правильно, на этот раз не получилось потрясения театром, не вышло, не посетило явление свыше. Я старался играть по Станиславскому, а ведь старик как говорил? Он говорил, что театр возникает только во взаимодействии со зрителем. А вот народ сегодня на спектакле подобрался какой-то квелый, унылый, сонный. Плохо меня поддерживал, не слышно было заранее подготовленных кричалок, речевок, флагов, транспарантов. Ни один зритель не зажег файеры, не взорвали петарды, не вырвали ни одного сиденья из кресел, ни гула, ни рева любителей театрального искусства вообще не просматривалось и не прослушивалось. Как тут играть, скажи на милость? (Советская Россия. 2009. 21 нояб.)

Однако помимо семантики важную роль играют оценочные компоненты. Иначе говоря, в коннотацию имени должны входить «пресуппозитивные», осознаваемые большинством носителей признаки, которые расцениваются в качестве значимых (это, в свою очередь, обусловлено главным образом предметной отнесенностью данных имен, местом, ко-

147

Глава 4. Антропоцентрические параметры морфологической категории числа

торое занимают обозначаемые ими объекты в человеческой практике). Ср. возможность воспринять в качестве родовых предложения Я люблю человека, учителя и невозможность такого истолкования для высказываний Я люблю кота, слона.

Ср. перевод английской поговорки A cat may look at a king ‘Смотреть ни на кого не возбраняется’, которая означает, что есть вещи, которые люди низкого социального положения могут делать в присутствии людей высокого социального положения. Л. Кэрролл использует фразеологического сочетание в качестве основы игры слов. Привычное употребление поговорки сталкивается с контекстуальным, дающим разложение фразеологической единицы. Компоненты паремии cat ‘кот’и king‘король’ реализуют основные значения в свободном словосочетании:

“Don’t be impertinent,” said the King, “and don’t look at me like that!” He doesn’t behind Alice as he spoke.

“A cat may look at a king,” said Alice. “I’ve read that in some book, but I don’t remember where.” (L. Carrol).

Н. Демурова дословно переводит пословицу (содержание при этом сохраняется, но исчезает игра слов), причем использует формы множественного числа:

–Не смей говорить дерзости, – пробормотал Король. – И не смотри так на меня.

И он спрятался у Алисы за спиной.

–Котам на королей смотреть не возбраняется, – сказала Алиса.

В то же время, согласно наблюдениям З. Вендлера, имена, которые являются настолько общими («родовыми»), что их невозможно (затруднительно) подвести под номинацию с бόльшим объемом, обычно не могут употребляться в функции родового единственного числа (иногда даже в субъектной позиции). Так, неприемлемы трансформации типа Objects are in space ‘Объекты находятся в пространстве’в The object is in space ‘Объект находится в пространстве’; Monkeys do not use the instruments ‘Обезьяны не пользуются орудиями труда’ в Monkeys do not use the instrument ‘Обезьяны не пользуются орудием труда’. Имена (the) object, (the) instrument в приведенных примерах могут пониматься только как имеющие референцию к «единичным» предметам (цит. по: [Руденко 1990: 203–204]).

Антропоморфность категории числа проявляется и в особенностях числового поведения отдельных лексико-грамматических классов существительных. В работе А. Вежбицкой (1988) проанализированы числовые формы названий веществ, субстанций и совокупностей, выбор которых обычно считают произвольным. А. Вежбицкая предлагает се-

148

4.2. Дистрибуция числовых форм под влиянием социокультурных условий…

мантическое обоснование выбора форм числа существительных – названий овощей. Этот материал, отмечает Е.В. Падучева в предисловии к первому русскому изданию книги А. Вежбицкой, принято считать «безнадежным», ибо для него всегда считалась возможной только простая констатация разрешений и запретов сочетаемости морфем и слов. Она анализирует то, что всегда было козырной картой сторонников произвольности грамматической формы [Падучева, 1997б: 20]. Все варианты использования в счетном и родовом контекстах названий овощей отражаются в таблице:

А. Вежбицкая выделяет два диагностических контекста, в которых проявляются различия у существительных, относящихся к одной тематической группе: контекст родового употребления (Я люблю морковку – Я люблю огурцы) и контекст счета (Возьми две свеклы, но: *Возьми две капусты) и формулирует следующую закономерность, которая касается упорядоченности числового оформления. Все культуры делятся на 3 класса – маленькие, средние и большие. В качестве естественной границы классов выступает ситуация: «Держа в руке, поедать целиком». Обнаруживается, что выбор числа существительного связан с двумя признаками овощей: 1) с размером; 2) с обычным для данного языкового коллектива способом употребления его в пищу. По первому признаку овощи среднего размера (свекла, морковь) противопоставляются крупным (капуста) или мелким (горох, фасоль). По второму признаку – овощи, которые в России могут употребляться в пищу целиком в сыром виде (огурец, помидор) противопоставлены таким, которые употребляются в вареном или измельченном виде. Признак «поедание в резаном и обработанном виде» относит морковку и свеклу в класс, отличный от класса яблок. И получается, что слова, обозначающие овощи среднего размера и употребляемые целиком, допускают счетные употребления, а в родовом значении опираются на форму множественного числа. Названия же овощей крупного или мелкого размера, которые употребляются в пищу в вареном или измельченном виде, не допускают счетного употребления, а в родовом значении (а значит – и в обобщенно-собирательном) опираются на форму единственного числа.

149

Глава 4. Антропоцентрические параметры морфологической категории числа

Подмеченная закономерность в числовом поведении данной группы имен не имеет значения, однако имеет исключения. М.М. Бурас и М.А. Кронгауз обратили внимание на то, что слово баклажан в значении класса (родовом, генерическом) или в обобщенно-собирательном значении требует только множественного числа: Я люблю баклажаны, В магазин привезли баклажаны, а между тем баклажаны не употребляются в сыром виде [Бурас, 1990: 50–57]. Как пишет О.Н. Ляшевская, не вписываются в общую схему также слова патиссоны и кабачки [Ляшевская, 2004а: 89]. Г.Д. Архипкина указала на то, что совершенно не вписываются в систему А. Вежбицкой также и названия грибов: они характеризуются скорее средним или средне-мелким размером, но их не едят целиком в сыром виде. Тем не менее это счетные имена: подберезовики, подосиновики, опята [Архипкина, 2005: 159].

Если последнее замечание можно и не учитывать (грибы, строго говоря, составляют особый класс и не относятся к группе овощей), то два другие, конечно, свидетельствуют о том, что предложенное объяснение не охватывает всего избранного лексико-семантического класса, а значит – возможен и даже необходим дальнейший поиск интерпретаций. При этом важно подчеркнуть: объяснения «семантики грамматики» у А. Вежбицкой базируются на таких «скрытых» категориях, которые апеллируют к человеческому опыту и практике, т.е. антропоцентричны по своей сути. Объяснения А. Вежбицкой приближают нас к пониманию того, «каким образом человек – носитель языка способен держать в памяти ту неслыханно огромную информацию, которая составляет такой труд для лексикографов, пытающихся ее эксплицировать» [Падучева, 1997б: 20]. Действительно, сочетания типа В магазин привезли огурцы, помидоры и В магазин привезли свеклу, капусту, объяснение которых вызывает такие проблемы, вовсе не составляют трудности ортологической: для говорящих на родном языке ошибки в подобных случаях практически исключены.

В работе А.К. Поливановой (1983) были проанализированы те классы слов, которые в принципе имеют полную парадигму, но различаются числовым оформлением в ряде контекстов. Так, формы единственного и множественного числа от существительного арбуз могут использоваться при описании одной и той же ситуации: На десерт давали арбуз/арбузы (в смысле:‘некоторое количество’), а числовые формы имени помидор таким свойством не обладают (Они вчера ели помидоры не равнозначно Они вчера ели помидор). Как пишет О.Н. Ляшевская, названия готовых блюд представляют замечательный пример лексикализации числовой

150