Морфологические категории антропоцентрический и лингвокультурологический аспекты интерпретации

4.2. Дистрибуция числовых форм под влиянием социокультурных условий…

формы, которая связана с привычной ситуацией потребления продукта. Так, говорят: Я ем котлеты / пельмени / фрикадельки / блинчики (‘неопределенное количество’, мн.), но: Я ем шницель (ед.). Если котлеты, пельмени, фрикадельки и блинчики едят в количестве нескольких штук, то шницель – это, как правило, большой кусок мяса, который один лежит на тарелке [Ляшевская, 2004в: 16].

Признак «способ употребления в пищу» регулирует числовое поведение существительного перец: Есть маринованный перец (в резаном виде), но: фаршированные перцы (плоды целиком).

О.Н. Ляшевская обратила также внимание на то, что нераспространенные и распространенные именные группы могут иметь разные референциальные свойства. Так, имена напиток, продукт обладают слишком общим значением, чтобы предложения типа *Я люблю продукт, *Я люблю напиток были осмысленны (ср. обычные Я люблю колбасу, Я люблю вино). Распространенная именная группа с более конкретным значением оказывается вполне уместной: Я люблю напиток из черники (вид), Я не ем молочных продуктов (класс).

Интересно, что присоединение прилагательного к обычным именам «базового уровня» типа колбаса, пирог также может менять его числовые характеристики. Например, словосочетание пирог с черникой обозначает особый сорт пирогов, и, соответственно, числовое поведение изолированного существительного и словосочетания будет различным [Ляшевская, 2004в: 48–49]:

*Вы любите пирог?

Но: Вы любите пироги? Вы любите пирог с черникой? Вы любите пироги с черникой?

Как справедливо сказано авторами «Коммуникативной грамматики русского языка», «коммуникативно-текстовый анализ морфологической категории – это не просто пересмотр традиционных разделов типа “значения форм числа”, это исследование форм в связи с семантикой и функциональной парадигмой моделей предложения, в связи с субъектной перспективой...» [Золотова, 1998: 303]. Отнюдь не только референтная соотнесенность диктует выбор формы числа имен с тривиальной двучисловой парадигмой; этот выбор оказывается детерминированным когнитивными и антропоморфными параметрами.

Глубоко антропоцентричны и транспозитивные числовые формы. Из транспозитивных форм множественного числа наиболее известно множественное гиперболическое. Гиперболическое употребление часто связывается с отрицательной экспрессией, причем формы с таким

151

Глава 4. Антропоцентрические параметры морфологической категории числа

значением легко образуются от всех имен, даже неисчисляемых: Сколько можно по Турциям разъезжать! Множественное число несет не номинативную, а иллокутивную нагрузку (выражение экспрессии). «Гиперболическое множественное имеет устойчивые прагматические функции, выражая недоумение, раздражение и другие, обычно отрицательные, эмоции» [Апресян, 1995: 142]. Ср.:

– Какие уж мы вам товарищи! Где же! Мы в университетах не обучались, в квартирах по пятнадцать комнат с ваннами не жили (М. Булгаков «Собачье сердце»).

В значении, близком к «множественному гиперболическому», могут употребляться и отвлеченные существительные:

Судя по багажной бирке, я путешествовал налегке. А что же я везу с собой? И почему я лечу в бизнес-классе? Зачем такие роскоши: по слухам, билет в бизнесе в два раза дороже эконома, так что, если я сейчас поменяю билет на эконом, может, мне хватит на обратную дорогу? (Р. Трахтенберг «Гастролер»).

Д.И. Руденко связал множественное гиперболическое не с отрицательной или положительной экспрессией, а с проявлением оценки «важно»: «С помощью “множественного гиперболического” оценка “важно” приписывается как самому объекту, обозначенному именем в данной форме, так и всей ситуации, в которой он представлен» [Руденко, 1990: 212]. Оценка «важно» относится к группе рациональных оценок. При всей условности различия эмоциональных и рациональных оценок можно указать дифференциальные признаки этих двух типов оценки. Эмоциональная оценка – это непосредственная реакция на объект (она выражается междометиями, словами-оскорблениями и т.п.). Как отмечается в трудах по аксиологии, в естественном языке не может быть чисто эмоциональных оценок, так как язык предполагает рациональный аспект. Эмоциональное и рациональное в оценке подразумевают две разные стороны отношения субъекта к объекту: первое – его чувства, второе – его мнения. Оценочность (соотнесенность слова с оценкой) и эмоциональность (связанность слова с эмоциями, чувствами человека) не составляют двух разных компонентов значения, они едины, как неразрывна оценка и эмоция на внеязыковом уровне. Положительная оценка может быть передана только через положительную эмоцию – одобрение, похвалу, восхищение. Отрицательная оценка, естественно, передается через отрицательную эмоцию – осуждение, презрение, неодобрение и т.п. Оценка как бы впитывает в себя соответствующую эмоцию, и параметры оценки и эмоции совпадают. Эмоциональная оценка реализуется в

152

4.2. Дистрибуция числовых форм под влиянием социокультурных условий…

таких аллосемах: пейоратив (пренебрежение, неодобрение, порицание, презрение, отвращение, омерзение, недовольство); мелиоратив (одобрение, удовольствие, ласка, восторг, удовлетворение и т.д.) [Высоцкая, 2002: 60].

Оценка является субъективным выражением значимости предметов и явлений окружающего мира, а под значимостью обычно понимают способность или неспособность отвечать социальным потребностям человека. По мысли Д.И. Руденко, в некоторых случаях значимость объекта в человеческом познании отражается не в отнесенности к одному из оценочных полюсов (мелиоратив – пейоратив), а в общем виде. Вероятно, это и есть оценка «важно» – оценка интеллектуального типа, которая осознается менее отчетливо, чем эмоциональные оценки «хорошо» и «плохо». Обнаружение оценки «важно» затрудняется тем, что предметом этой оценки является некоторое свойство класса, но не класс в целом. Оценка «важно» может иметь два тесно связанных признака – признак множества как части класса и признак, свойственный всему классу. Оценку «важно» приобретает имя в гиперболическом значении. «…Множество, особенно множество большого объема, психологически часто является более значимым объектом, чем единичный предмет. То, какое влияние – положительное или отрицательное – окажет такой объект на человека, может быть заранее неизвестно. Однако в целом объекты данного типа в несколько большей мере, чем объекты единичные, предрасположены становиться предметами оценки, то есть занимать существенное место в человеческой практике» [Руденко, 1990: 212–213].

В основе гиперболы, как известно, лежит переосмысление истинностного значения высказывания. Как заметил С.И. Карцевский, «когда мы стремимся убедить кого-нибудь, наша речь полна преувеличений и всяческих искажений объективной истины» [Карцевский, 2000: 223]. Гипербола является заведомо ложной по форме, это алогичное преувеличение. Ложность прямого смысла высказывания заставляет искать в нем скрытый смысл, и прежде всего – оценку. Очень часто гиперболическое имя сопровождается оценкой «важно». Ср.:

The pilot seemed to sense Langdon’s anxiety “Flying’s not a problem for you, is it, sir?”

“Not at all”, Langdon replied. Branded corpses are a problem for me. Flying I can handle (D. Brown “Angels & Demons”).

Множественное число, превращающее имя индивида в имя массы, способствует генитивному оформлению актанта глагола [Падучева, 1997а: 112]: Зачем людей обижать? Д.И. Руденко сделал такое важное за-

153

Глава 4. Антропоцентрические параметры морфологической категории числа

мечание: «…множественное число может «принижать» значимость единичного объекта, как бы утрачивающего свою индивидуальность» [Руденко, 1996: 209]. Ср.:

–А вас что – прослушивают?! – изумление, изображенное Путиным на лице, выглядело до того неподдельным, что я невольно расхохоталась. Но тут же взяла себя в руки и сделала серьезное лицо:

–Да вот, понимаете, Владимир Владимирович, я каждый день в Кремль езжу, часто езжу с президентом. А тут я недавно в одной статье прочитала, что в России вообще всех политических журналистов просто «по должности» прослушивают…

–Ну это, наверное, какие-нибудь конкурирующие коммерческие структуры. Знаете, у них есть такие свои маленькие службы безопасности… И кстати, там иногда работают наши бывшие сотрудники…

- И что же, вы не можете их контролировать?

–Нет, абсолютно – творят что хотят. Вот – уважаемых журналистов подслушивают! – тут уже Путин откровенно усмехнулся (Л. Трегубова «Байки кремлевского диггера»).

Характерно, что формы множественного числа чаще всего выражают отрицательное отношение не к тому объекту, который обозначен этой формой, а к адресату сообщения: Что же ты земляков не узнаешь?

Близки к множественному гиперболическому многие транспозитивные употребления местоимения мы, ср.:

Я с нарочитой поспешностью постаралась направить разговор в деловое русло.

–Я вот все пыталась у вас спросить во время интервью, но вы все время уходили от ответа… Я понимаю, что вы считаете некорректным в официальном интервью ругать Генпрокуратуру, но сейчас, не для печати, вы можете мне объяснить, что происходит? Они, по нашей информации, готовят какое-то уголовное дело против института Гайдара и против остальных людей, проводивших приватизацию…

–Егор Тимурович – наш друг. Мы его очень уважаем. И ценим его заслуги. Так что я считаю вообще недопустимым такие вещи… – начал вдруг Путин выспренно говорить от лица какого-то сообщества «мы»

(Л. Трегубова «Байки кремлевского диггера»).

К транспозитивным значениям числа традиционно относится и так называемое «значение условной неопределенности». Это значение номинировано достаточно точно: неопределенность в случаях типа У нас гости: мама приехала является достаточно условной – и в смысле неопределенности количественной, и в смысле неизвестности объектов ко-

154

4.2. Дистрибуция числовых форм под влиянием социокультурных условий…

му-либо из коммуникативных партнеров. Объект идентифицируется для слушателя и тем более для говорящего в рамках одного предложения. И это предложение не допускает подстановки при рассматриваемой форме множественного числа местоимения какой-то (служащего показателем неизвестности объекта говорящему): *У него какие-то гости: дочка доктора приехала.

Речевые грамматические формы представляют собой знаковую модель, коррелирующую с определенным положением дел во внеязыковом пространстве. Отражение количественных реалий, как и всякое другое отражение, субъективно, пристрастно, вариативно. Принцип «отразить одно и то же по-разному» действует как на уровне слова, так и на уровне предложения и текста и является фундаментальным свойством, во многом определяющим характер речи в качестве инструмента отражения реальности. «Посредством речи субъект приспосабливает объект к себе, поворачивает его той или иной стороной, гранью, вписывает его в свой внутренний мир, согласует его с параметрами этого мира, вычерпывает из объекта субъективно значимое содержание, затушевывая, погружая в тень прочие его аспекты» [Борухов, 1989а: 13]. Так, нейтрализация по числу может быть конвенциализированным следствием коммуникативных причин, например того факта, что говорящий просто не владеет соответствующей информацией. Во фразе У него есть дети слово дети может обозначать и одного ребенка, т.е. оно нейтрально с точки зрения главного семантического противопоставления (ср. На него напали волки, где также речь может идти об одном животном, в отличие от На него напал волк, где не допускается двойное прочтение) [Кронгауз, 2001: 272]. Ср. с тем случаем, когда говорящему заведомо известно истинное количество, однако он использует «нелогичную» числовую форму, необходимую ему в «контексте ситуации».

Для выражения неопределенного лица используются переносно некоторые формы глагола. Так, в русском (а также латинском и многих других) в качестве основного средства выражения неопределенности выступает форма 3-го лица множественного числа без подлежащего [Теория функциональной грамматики … , 1991: 77]. Ср. также отмеченный в работе [Гак, 1992: 85] прием формирования косвенного высказывания, который заключается в употреблении гиперонимического высказывания, т.е. высказывания общего значения вместо частного в конкретных условиях: когда ребенку говорят Так не сидят, Так не делают, то используют высказывания общего значения вместо конкретного (Не сиди так, Не делай этого), относящегося к конкретному субъекту и к конкретным

155

Глава 4. Антропоцентрические параметры морфологической категории числа

обстоятельствам. Высказывание приобретает косвенное значение, увеличивается его иллокутивная сила, оно приобретает категоричность, так как частный случай подводится под общечеловеческое правило.

Выводы по главе 4

К концу ХХ в. многие вопросы, связанные с числовыми парадигмами, отчасти утратили перспективу (дискуссии относительно грамматического или лексического характера граммем числа, о словоизменительном или словообразовательном статусе категории числа и др.). Если в рамках структуралистских подходов грамматисты стремились к объяснению числовой парадигмы с помощью набора частных значений, при этом считалось важным обнаружение некоего общего значения каждой из граммем парадигмы, то современный принцип объяснительности (экспланаторности) в рамках когнитивной теории позволяет определить, какие когнитивные параметры окружающего мира грамматикализуются в языке.

Понятие способа концептуализации позволяет объяснить многие случаи нестандартного числового оформления (счетные pluralia tantum, наименования плодов и овощей и др.). Опыт взаимодействия человека с действительностью объективируется в конкретном языке в виде особых правил реализации числовых форм. Характерно, что у ряда семантических групп имен (например, у названий фруктов и овощей) числовое поведение обусловлено «соизмеримостью с рукой человека».

Отражение количественных параметров мира в сознании человека имеет творческий, активный характер, детерминировано не только отражаемой реальностью. Многое зависит от самого субъекта отражения – от его предпочтений, целей, эмоций. Один и тот же фрагмент реальной действительности может передаваться как с помощью стандартных числовых форм, так и с помощью транспозитивных, эмфатических. С помощью числовых форм адресант «встраивается» в речь, выступает в качестве своеобразной точки пересечения субъекта и объекта, «приспосабливает» объект номинации к своему видению фрагмента действительности. «Встроенность» адресанта в речь эксплицируется числовыми формами, в которых заложена определенная интерпретация количественной ситуации: в семантику оценочных числовых форм субъект речи встроен в виде своих представлений о норме и стандарте.

Современное изучение грамматического числа невозможно без учета прагматических факторов и когнитивных феноменов, отраженных и в системе языка, и в речевой деятельности.

156

ГЛАВА 5. КРЕАТИВНОСТЬ МОРФОЛОГИЧЕСКИХ КАТЕГОРИЙ

ВДИСКУРСЕ

5.1.Множественность грамматической нормы

Одно из самых распространенных представлений о норме соотно-

сится с триадой Э. Косериу: система – узус – норма, где система воплощает структурные потенции языка, узус – конкретно реализуемое (совокупность навыков), а норма предстает образцовым вариантом узуса. По мысли А. Мустайоки, изучение нормы в силу ряда причин – сложнее всего. Во-первых, в отличие от узуса, который открывается перед исследователем в конкретном виде, норма существует только как абстракция

всознании носителей языка. Вследствие этого к ее изучению нет прямого пути. Во-вторых, поскольку мы имеем дело с субъективной стороной языка (интуицией, языковым чутьем носителей языка), описание нормы, уже в силу ее характера, не может быть точным. В-третьих, понятие нормы часто связывают с прескриптивным описанием языка и не видят

внорме объекта дескриптивного исследования. В-четвертых, можно говорить как о разных «идиоузусах», так и о разных «идионормах». В-пятых, самый нормированный узус нельзя отождествлять с нормой, ибо это разные плоскости [Мустайоки, 1988: 176].

Система языка как система возможностей охватывает идеальные формы реализации определенного языка, т.е. технику и эталоны для соответствующей языковой деятельности. Возможно понимание языковой системы именно как системы правил [Мельчук, 1997]. Функциональное же толкование системы предполагает учет того, что целостность элементов системы и их отношений определяется функцией, внутренне ей присущей как адаптивной самоорганизующейся системе. Адаптивная система характеризуется способностью изменять свои функциональные возможности в зависимости от изменения внешней среды. «Понимание языковой системы как гомеостата (то есть саморегулирующейся системы) корректно по отношению к функциональному повороту в лингвистике, причем именно в связи с развитием категории нормы» [Куликова, 2004: 10]. Системная норма – явление в значительной степени объективное. Она складывается как совокупность устойчивых традиционных реа-

157

Глава 5. Креативность морфологических категорий в дискурсе

лизаций языковой системы, причем реализаций, одобряемых социумом. Системная норма парадигмы (склонения, спряжения, распределение имен по классам и т.п.) более стабильна, чем другие типы норм; именно она обеспечивает «устойчивый динамизм» языка.

Наиболее «слабой» подсистемой языка справедливо считается лексика, в то время как грамматика – наиболее консервативная сфера. Норме вообще и грамматической в частности всегда приписывалось такое качество, как стабильность, устойчивость. Норму прочно связывали с представлениями о прошлом и, отчасти, настоящим состоянием языка, но отнюдь не с будущим. В то же время норма исторически изменчива, причем темпы грамматических изменений неизмеримо медленнее по сравнению с лексической сферой. Не только лексическая, но и грамматическая норма изменчива под воздействием внешних влияний, а в эпохи крупных социальных изменений резко повышаются обычные темпы языковой динамики.

В трудах Пражского лингвистического кружка была сформулирована идея «гибкой стабильности», позволившая уйти от отождествления нормы с охранительностью и незыблемой консервативностью. Норма начинает пониматься не как запрет, а как выбор. Вариативность нормы «продиктована задачами целого, иерархией и не должна быть обращена против самого целого. Цель изменчивости нормы – сохранение системы гомеостата. Деструкция возникает при нарушении иерархии, то есть когда целое получает ущерб в интересах части» [Куликова, 2004: 23].

Морфологические формы (не только лексические единицы) распределяются под влиянием стилевой нормы (что отчасти фиксируется в лексикографии с помощью помет «спец.», «проф.»). Другой тип нормы (в границах идеи множественности нормы) – это норма коммуникативная (или ситуативная). В отличие от иных типов нормы, норма коммуникативная не кодифицирована. Однако распространено понимание того, что нормативной может считаться любая девиация (по отношению к системной или даже стилевой норме), если она коммуникативно (ситуативно) оправданна. Само же понятие коммуникативной оправданности, целесообразности может быть рассмотрено на микроуровне (целесообразность в рамках данного речевого акта) и на макроуровне (целесообразность в рамках дискурса). «…То, что целесообразно в единичном речевом акте, может быть нецелесообразно с точки зрения функционирования системы в целом, и то, что целесообразно в расчете на одного адресата, может быть нецелесообразно в расчете на другого», – пишет Э.Г. Куликова и на основании таких утверждений приходит к выводу: «принцип коммуника-

158

5.1. Множественность грамматической нормы

тивной целесообразности нормы требует серьезной ревизии» [Куликова, 2004: 263].

Помимо системной, стилевой, контекстуальной норм, в последние годы (особенно в связи с «ренессансом» риторики) нередко выделяется норма риторическая. В понятии риторической нормы заложена та важная идея, что воздействующей может быть не обязательно идеально правильная речь. Идея такой нормы восходит к истокам риторики, которая возникла как «искусство убеждать» и гораздо позже была переосмыслена в «искусство хорошо говорить». Риторические нормы практически не отражены в лексикографии. Исключения составляют немногочисленные словари риторических приемов и словари языка писателей, где все типы норм представляются, как правило, недифференцированно. Однако в современных коммуникативных условиях именно риторическая норма играет первостепенную роль.

Чрезвычайно показательным для уяснения изменений, происшедших с пониманием нормативности, И.В. Беляева считает термин «толерантность» [Беляева, 2009: 150]. Ср. название одной из последних статей Л.П. Крысина – «Толерантность языковой нормы» [Крысин, 2006: 175–183]. Проявление толерантности Л.П. Крысин обнаруживает на всех ярусах языка: структурная толерантность – это допущение нормой вариантов, различающихся своей структурой (фонетической, акцентной, морфологической, синтаксической) при тождестве содержательной стороны; коммуникативная толерантность – это использование вариативных средств языка в зависимости от коммуникативных целей, которые преследует говорящий в тех или иных условиях общения; социальная толерантность – это допущение языковой нормой вариантов, распределенных по разным социальным группам носителей данного языка. Кроме того, можно говорить и о толерантности языковой нормы к новшествам. То есть понятие толерантности, примененное к языковой норме, позволяет рассматривать ее как социальный конструкт, обусловленный не имманентной языковой системой, а важнейшими обстоятельствами жизни социума. Можно сказать, что в современной лингвистике окончательно утвердилась теория нормы как «выбора», а не как «запрета».

Один и тот же смысл, выраженный различными грамматическими (морфологическими, словообразовательными или синтаксическими) средствами, приобретает дополнительные сигнификативные характеристики, которые существенны для структурирования плана содержания грамматической формы. «Языковое значение не равняется денотативному содержанию, передаваемому той или иной формой, оно предпола-

159

Глава 5. Креативность морфологических категорий в дискурсе

гает исключительно важный сигнификативный компонент, связанный с картиной мира, которую моделирует говорящий, используя то или иное средство из числа возможных» [Клобуков, 1995: 20]. Так, для суффиксальных коррелятов женского рода типично усиление негативного компонента в семантике, а множественное гиперболическое нередко даже называют множественным пейоративным.

5.2. Грамматика и дискурс

Е.В. Клобуков отмечает, что до сих пор теория морфологии не поставила проблемы изучения морфологических категорий на фоне дискурса с целью установления их функционального потенциала, без чего невозможно создание качественно новых, обладающих большой объяснительной силой, моделей морфологического анализа и синтеза [Клобуков, 1995: 2]. Морфология до сих пор остается в традиционных параметрах системно-структурных описаний, а изучение различных аспектов морфологической системы языка «в действии» остается актуальной задачей. Как справедливо заметил Е.В. Клобуков, морфология – это, строго говоря, не грамматическое учение об абстрактной лексеме, а наука о грамматических свойствах лексемы как парадигмы конкретных лексикосемантических вариантов слова [там же: 14].

Развитие антропоцентрической лингвистики неотделимо от того явления, которое получило название дискурсивного переворота в гуманитарных науках. Обращение к дискурсу как предмету изучения в конце ХХ в. легло на почву богатой традиции, заложенной еще фундаментальными трудами И.А. Бодуэна де Куртенэ и продолженной в исследованиях ученых первой половины ХХ в. Срастание дискурсивной и антропоцентрической лингвистик, а точнее, вхождение дискурсивной лингвистики в состав антропоцентрического языкознания не случайно, ибо Homo loquens реализует себя прежде всего в создании текстовых произведений, дискурсивной деятельности [Седов, 2004: 5–7]. Т. ван Дейк впервые предложил рассматривать проблему дискурса в рамках коммуникации, что позволило учитывать не только структурный, но также когнитивный и соци- ально-психологический параметры [Дейк, 1989: 122]. Вслед за ван Дейком термин стал последовательно использоваться для обозначения разных видов речи и речевых произведений, связанность и осмысление которых воссоздаются с учетом всей совокупности неязыковых факторов.

160