Морфологические категории антропоцентрический и лингвокультурологический аспекты интерпретации

2.2. Этноспецифическое и социоспецифическое воплощение грамматических значений

миться не только разграничить понятия лингвистического и социального, но и показать их взаимодействие в процессе функционирования каждого конкретного языка. Это трудная задача и «в таких областях языка, как фонология и грамматика, почти никем еще не осмысленная» [Будагов, 1978: 125–126]. Сегодня исследования социальной природы «внутреннего» – морфологического уровня языка показали, что постижение закономерностей и в этой сфере невозможно вне социальных осмыслений.

Даже когда после Октября в СССР считалось, что все можно и нужно преобразовывать на научной, рациональной основе, преобладало мнение о том, что грамматическая сфера не поддается сознательному регулированию со стороны общества. Ср.: «Фонетику и морфологию декретировать нельзя… ибо они усваиваются в таком возрасте, для которого не существует декретов» [Поливанов, 1927: 227]. Ср., однако, попытки реформирования морфологии языков народов СССР, о которых упоминает В.М. Алпатов: в Йошкар-Оле в середине 1930-х гг. при Марийском обкоме была создана специальная комиссия по разработке марийской системы падежей: ее задачей стало реформирование системы, которая соответствовала бы русской. Считалось, что для сближения марийского языка с русским необходимо развитие отсутствующего дательного падежа, но этот падеж так и не удалось сформировать. В языках, где прилагательные не имеют четких отличий от других частей речи, пытались эти различия создать [Алпатов, 2007: 21]1. Как вспоминает Г.Д. Санжеев, русификация

в1930-е гг. проявлялась не только в письменности, но и при написании учебных грамматик для языков народов СССР. Распространился метод, получивший название «шапирографии»: брали учебную грамматику русского языка профессора А.Б. Шапиро, заменяли наименование языка, примеры и вносили минимальные коррективы вроде исключения категории рода там, где ее нет. Всерьез господствовали представления о том, что язык тем совершеннее, чем его грамматика более похожа на русскую, поэтому изменяли порядок слов в соответствии с русским,

1 Ср. заявление членов упомянутой комиссии: «Марийский язык уже издавна и в особенности сейчас, в условиях социалистического строительства, ставший литературным языком, развивается не изолированно, а в теснейшей связи с другими языками братских национальностей СССР и

вособенно близкой связи с русским языком. Поэтому в настоящее время критерием разграниче-

ния падежей от послелогов в марийском языке должно считать и то формирующее падежи влияние, которое исходит от системы русских падежей» [Яковлев, 1936: 10]. И далее: «Дательный падеж в марийском представляет собой сравнительно недавнее вторичное образование. Однако дательный падеж должен быть включен в основные падежи, исходя из перспектив всего дальнейшего развития литературного языка и его связей с русским языком» [там же: 12].

91

Глава 2. Грамматические категории как отражение этнокультурной специфики языка

старались развить прилагательные там, где их нет (цит. по: [Алпатов, 2000: 91–92]).

Вульгарная социологизация затрагивала и грамматику. Помимо общих деклараций о «расцвете языков под сталинским солнцем», можно было прочитать, что русский язык, для которого «артикль стал пройденным путем развития… обладает большей гибкостью и богатством средств выражения сравнительно с английским, с одной стороны, и латинским и древнегреческим – с другой» [Никольский, 1949: 270].

Обусловленность грамматической формы социальными условиями можно проследить на примере местоимения мы. Хорошо известны широкие транспозитивные возможности формы мы. Это прежде всего pluralis majestatis, принятое со времен римских императоров, говоривших о себе nos. Мы величия, известное в русском языке с конца XIV в., сформировалось для того, чтобы подчеркнуть личность великого московского государя, его знатность и независимость. С XVI в. форма мы в значении единственного числа встречается чаще, уже без указания на величие, эта форма употребляется в письменности знатными лицами по всякому маловажному поводу и в XVII в. превращается в штамп. В либеральной публицистике XIX в. были распространены такие формулировки: Мы не раз говорили, Мы предупреждали, мы предвидели, которые придавали «репутацию» сказанному и переводили индивидуальное мнение, оценку в разряд коллективных. «Расцвет» таких формулировок приходится на советский период с его идеологией приоритета коллективного над индивидуальным. В то же время этот прием типичен для политиков, принадлежащих к различным лингвокультурам. Ср. мнение К. Бредемайера, который отмечает, что «послания от первого лица множественного числа (“мы”) делают акцент на общих для партнеров моментах, требуют достижения консенсуса, подчеркивают нацеленность на коллективный результат и маскируют “я”» [Бредемайер, 2006: 24].

Л.В. Куликова обратила внимание на то, как изменился этот стереотип в немецкой лингвокультуре под влиянием новых социальных условий [Куликова, 2009: 199]. Прежде модель «партийной приверженности» отражала такое содержание политической коммуникации, когда демаркационная линия проходила в рамках оппозиции своей или чужой партийной «территории». Политики как общая каста еще не противопоставлялись электорату. Пришедшая на смену старой новая рыночная модель (“Marktmodel”) политической коммуникации была следствием значительных изменений в немецком общественном мировоззрении. Политика и все связанные с ней институты стали восприниматься как рынок то-

92

2.2. Этноспецифическое и социоспецифическое воплощение грамматических значений

вара: население (или электорат) в качестве потребителей, политические партии как продавцы. Прагматический и семантический знак интеграции мы как знак высокого доверия, объединивший партии и их сторонников в «одной дискурсивной лодке», не мог существовать в новой парадигме отношений «продавец – клиент». «Рыночная модель» разделила политиков и население на два лагеря, трансформировав тем самым речевые стратегии и тактики политической коммуникации.

2.2.3. Грамматика и прагматическая категория вежливости

Вежливость является одним из тех социальных феноменов, посредством которых межличностное взаимодействие регулируется таким образом, чтобы оно протекало ровно, успешно и бесконфликтно. Вежливость представляет собой сложное социально-культурное явление, отражающее межличностные отношения между участниками диалога, а также между людьми, о которых идет речь. Вежливость связана прежде всего с тем, что и как говорят, а не с тем, что думают или чему верят. Цель вежливости – сохранить гармоничные социальные отношения; вежливость есть сильный и важный регулятор поведения человека в обществе, призванный способствовать достижению наиболее эффективного социального взаимодействия. С так называемой формальной вежливостью связан этикет; пафос формальной вежливости состоит в стремлении удерживать дистанцию между участниками коммуникации. Хорошо известно, насколько этикетные формулы национально специфичны. Если в деловой беседе японцы употребляют выражения типа Мы рассмотрим это в перспективе, значит, вы получили отказ1.

Изучение стратегий и способов выражения вежливости в языке прямо или косвенно сосредоточивается на развитии и воплощении концепта «презентации себя» в акте коммуникации.

Будучи мотивационной основой всякого коммуникативного поведения, вежливость имеет две разновидности: положительную и отрицательную. Отрицательная (негативная) вежливость направлена на минимизацию невежливости в высказывании и на уклонение от коммуникативного конфликта. Ее функция – сокращение агрессии в общении, сохранение свободы в поступках, соблюдение должной дистанции меж-

1 Ср.: «В повседневном дискурсе японцы избегают абсолютных, категорических высказываний, предпочитая четкости неопределенность даже в самых тривиальных сообщениях, поскольку однозначные выражения являются, с точки зрения японского коммуникативного поведения, нескромными и невежливыми» [Куликова, 2009: 123].

93

Глава 2. Грамматические категории как отражение этнокультурной специфики языка

ду коммуникантами. Положительная вежливость связана с максимальным выражением уважения и почтения к адресату и реализует тактику достижения согласия.

Вежливость соотносится прежде всего с уважением к другим людям, это моральное качество, отличающее человека, для которого уважительное отношение к окружающим стало привычной нормой повседневного поведения.

Итак, в каждом языке и культуре формируется свое представление о вежливости [Земская, 2004: 581]. Как пишет Дж. Лич , мера необходимой вежливости возрастает в прямой зависимости от следующих прагматических переменных: власть адресата над говорящим, социальная дистанция между участниками коммуникации, количество усилий, затраченных адресатом на этот речевой акт [Leech, 1977: 23–27]. Таким образом, применение стратегий вежливости становится необходимым тогда, когда усилия адресата и, с другой стороны, выгода для говорящего высоки. «Вежливость по своей сути есть проявление уважения к другому человеку. Вежливость имеет различные оттенки значений: корректность – подчеркнутая официальность; учтивость – почтительная вежливость; любезность – стремление быть приятным и полезным; деликатность – особая мягкость и тонкость в понимании других» [Луцева, 1999б: 80]. Важные сведения об истоках человеческой вежливости дает обращение к биологическим исследованиям специалистов по поведению животных. К. Лоренц, размышляя об инстинкте агрессивности в животном мире, отмечает, что в межвидовой борьбе она полезна, так как позволяет завоевать территорию, достаточную для выкармливания потомства. Внутривидовая же агрессия опасна. Поэтому природа позаботилась о сохранении вида и создала механизм запрета на убийство себе подобного. Таким механизмом является принятие позы покорности, или умиротворения старейшего, победителя. При этом хищники имеют самые жесткие запреты на истребление сородичей. Наблюдения за ритуалами демонстрации покорности приводят к мыслям о сходстве человеческой вежливости и позы умиротворения победителя. Согласно К. Лоренцу (см. об этом: [Формановская, 2003: 13–15]), есть поразительные аналогии между ритуалами, возникшими филогенетически и культурно-исторически. Можно предположить, что вежливость развилась из позы покорности как защитный механизм – сначала от более сильного, потом как демонстрация признания вышестоящего, затем как проявление уважения к любому.

Социальная заданность речевого этикета и неотвратимость его исполнения связаны с его ритуализованной природой, ибо он формиру-

94

2.2. Этноспецифическое и социоспецифическое воплощение грамматических значений

ется на базе обычаев и традиций народа. Как правило, в развитых языках разграничиваются такие уровни вежливости, как официальный, нейтральный и фамильярный, и каждому из этих уровней соответствуют собственные этикетные правила. Официальный уровень вежливости предполагает особые этикетные формулы, отклонение от которых (в условиях официального общения) в сторону нейтрального и тем более фамильярного общения может быть воспринято как неуважение. В то же время излишне церемонная вежливость в межличностном общении людей, не имеющих статусных различий, также не соответствует этикетным нормам. «Категорией вежливости называется такая категория, граммемы которой характеризуют степень социальной близости между говорящим и адресатом» [Мельчук, 1998: 227].

Свойственный грамматике (морфологии) иконизм ярко проявляется в этикетных формах. Как известно, иконический знак основан на фактическом подобии означающего означаемому: такой знак может служить знаком просто потому, что ему случилось быть похожим на свой объект. Ч. Пирс делил иконические знаки на изобразительные (или образы) и диаграммы. К первым относятся ономатопоэтические слова, ко вторым – знаки, сущность которых состоит в том, что сходство между означаемым и означающим касается только отношений между частями. Диаграмматическим является тот знак, отношения между частями которого аналогичны отношениям между частями некой вещи, обозначенной им: наглядная схема вовсе не должна иметь чувственного сходства с объектом; достаточно, чтобы была аналогия между частями той и другой. То есть здесь отношения сходства более абстрактны. У Ч. Пирса вычленяются степени иконичности: образ – диаграмма – метафора. От образа к метафоре степень иконичности уменьшается. Для языка в целом и в особенности для грамматики наиболее важна диаграмматичность. Так, временной порядок речевых форм имеет тенденцию к зеркальному отражению порядка описываемых событий; или ср.: «Есть языки, в которых формы множественного числа отличаются от форм единственного дополнительной морфемой, в то время как, по данным Гриньерга, нет такого языка, в котором это отношение было бы обратным» [Якобсон, 1983: 110].

О принципе иконизма как о непроизвольном, неслучайном соответствии между формой и функцией в грамматике пишет Д. Хэйман [Haiman, 1983]; Р. Ван Валин [Van Valin, 1993] полагает, что грамматика не автономная область, а, напротив, мотивированная семантическими и коммуникативными факторами. Морфологическая маркированность сохраняет (отражает) семантическую или когнитивную маркированность. Икони-

95

Глава 2. Грамматические категории как отражение этнокультурной специфики языка

ческие отношения возникают там, где семантически менее маркированная категория не получает специального маркера, а семантически более маркированная получает (или у семантически маркированной категории маркер содержит большее число фонем, чем у немаркированной): единственное число и множественное, именительный падеж и косвенные и т.п. Более иконичные и более прозрачные комбинации знаков создают психолингвистически благоприятную атмосферу коммуникации, и предпочтительны парадигмы, которые построены так, что когнитивно маркированная категория в них маркируется на уровне кода. Т.М. Николаева применила идею иконичности к области грамматической парадигматики, которая имеет непосредственное отношение к этикетной сфере, – к области форм лица и числа личных местоимений [Николаева, 2001: 225–233]. Указанный автор ставит вопрос: отражает ли что-то привычная парадигма личных местоимений Я-ТЫ-ОН (ОНА, ОНО) – МЫ-ВЫ- ОНИ? Иначе говоря, парадигма, представляющаяся некой незыблемой природной структурой, воспринимается как таковая просто привычно по урокам грамматики или такая модель (ведь в принципе возможны и иные модели: Я-ТЫ-МЫ, ТЫ-ОН-Я и т.д.) сущностно мотивирована?

Привычная модель может быть представлена в такой графической схеме:

Я– МЫ

||

ТЫ – ВЫ

||

ОН – ОНИ Гипотеза Т.М. Николаевой состоит в том, что парадигматическая дис-

танцированность является удобным металингвистическим построением для описания личностной дистанцированности в этикетном речевом поведении. Ближайшим для Я по вертикали является ТЫ. И действительно, ТЫ служит показателем близости для Я. Как известно, до ХVII в. это было основной формой обращения к другому. ВЫ отделено от Я на два шага – как по вертикали, так и по горизонтали. Максимально удаленным от Я в парадигме личного местоимения является ОНИ. Оно удалено от Я уже на три шага при любом из двух возможных отсчетов. Именно эта форма и была характерной для названия одного лица представителями «низшего» класса в том случае, если речь шла о подчеркнутом уважении.

В языке может иметься специальная словоизменительная категория для выражения возможных степеней социальной близости. В идеальном случае категория вежливости состоит из трех граммем:

96

2.2. Этноспецифическое и социоспецифическое воплощение грамматических значений

–‘нейтральность’: говорящий и адресат в социальном отношении не являются ни слишком близкими, ни слишком отдаленными;

–‘неформальность’: говорящий и адресат в социальном отношении близки друг к другу;

–‘формальность’: говорящий и адресат в социальном отношении

(очень) далеки друг от друга.

Вконкретных языках возможен редуцированный вариант этой системы с двумя граммемами: например: ‘формальность’/ ‘неформальность’ или ‘нейтральность’/‘неформальность’ Или, напротив, более богатая система противопоставлений [Мельчук, 1998: 227–228].

Социальные функции грамматики оказываются предметом пристального внимания при изучении тех языков, где, например, категория вежливости выражается не только лексическими средствами, но и особой системой грамматических форм (как в японском языке). В Японии послевоенные реформы завершились принятием в 1952 г. свода правил «Формы вежливости отныне», где была установлена новая система норм, в том числе грамматических, для так называемых форм вежливости (K. Кindaichi, 1959, цит. по: [Алпатов, 2007: 21]). Эти правила, как отмечает В.М. Алпатов, оказались малодейственными именно в грамматике: среди форм вежливости к субъекту действия в них было предложено ориентироваться на синтетические формы с суффиксом -rare-/-are-, но реально они употребляются намного реже, чем аналитические формы с вспомогательным глаголом naru.

Вработах известного востоковеда А.А. Холодовича подробно описано противопоставление в японском языке форм вежливости и невежливости по отношению к собеседнику: емимасу ‘читаю, читаешь, читает…’ (вежливо); ему (тот же перевод, но невежливо). Характерно, что невежливые формы отличаются формальной простотой (ср. вежливую связку дэсу и невежливую дэ). Особая категория в рамках суперкатегории вежливости – категория иерархичности (гоноратива) – выражает отношение говорящего к лицу, совершающему данное действие. К примеру, о членах японской императорской семьи положено говорить и писать с употреблением только вежливых форм [Алпатов, 1990: 63–64]. Характерно, что в примечаниях к указанной работе В.М. Алпатов специально подчеркивает: нельзя полностью согласиться с тем, что формы вежливости в японском языке современные исследователи часто относят к области стилистики, а не грамматики.

И.А. Мельчук указывает на четыре граммемы в японской категории вежливости [Мельчук, 1998: 228]:

97

Глава 2. Грамматические категории как отражение этнокультурной специфики языка

–‘нейтральность’ [вежливость];

–‘неформальность’ [достаточная близость];

–‘сверхвежливость’ [значительная социальная дистанция];

–‘официальность’ [письменная речь].

Граммемы вежливости выражаются в японском языке с помощью суффиксов и аналитических форм.

К этикету имеет отношение также категория респективности (уважительности). Граммемы этой категории выражают степень уважения говорящего по отношению к участнику описываемого факта (в том числе – и к адресату, если речь идет именно о нем). Респективность предполагает три граммемы:

– ‘нейтральность’: отношение говорящего нейтрально;

– ‘респектив’: говорящий испытывает уважение;

– ‘депрециатив’: говорящий испытывает пренебрежение.

В японском языке противопоставляются три граммемы респективности, однако соответствующая семантическая зона членится иначе: ‘нейтральность’ / ‘субъектный респектив’ / ‘объектный респектив’, где субъектный респектив выражает уважительное отношение говорящего к референту подлежащего, а объектный респектив – к референту дополнении (категория респективности в японском применяется только к лицам). Респективность выражается в глагольной группе посредством суффикса -(r)are (омонимичного суффиксу пассива) или аналитических форм со вспомогательными глаголами naru ‘становиться’ и suru ‘делать’. Смысл ‘Сусуму встречает Умеко’ может быть, таким образом, выражен в японском языке тремя способами, в зависимости от выбранного значения респективности:

–нейтральность (говорящий не выражает никакого специального уважения к участникам описываемого события);

–субъектный респектив (говорящий выражает свое уважение по отношению к Сусуму :‘Глубокоуважаемый Сусуму встречает Умеко’;

–объектный респектив: (говорящий выражает свое уважение по отношению к Умеко: ‘Сусуму встречает глубокоуважаемую Умеко’.

При этом респективность в японском языке логически независима от вежливости: эти две категории могут свободно сочетаться друг с другом, образуя 12 возможных комбинаций (3 граммемы респективности помноженные на 4 граммемы вежливости) [Мельчук, 1998: 229–230]1.

1 Характерно, что «в японской лингвокультуре важной процедурой при знакомстве является обмен визитными карточками, которые выполняют функцию идентификации личности в отношении ее социального статуса» (курсив наш. – В.Л.) [Куликова, 2009: 55].

98

2.2. Этноспецифическое и социоспецифическое воплощение грамматических значений

Интересно примечание, которое делается А.Д. Шмелевым и Е.Я. Шмелевой (в рецензии на монографию Е.А. Земской после фразы «Композиция книги в какой-то мере отражает научный путь автора, показывая основные направления его творческих поисков»): «Мы ощущали некоторую неловкость, используя личное местоимение третьего лица для анафорической отсылки к автору. Примечательно, что это затруднение было предусмотрено и отчасти разрешено в самой книге: как отмечает сама Е.А. Земская, носители русского языка считают, что употребление формы мужского рода имен лиц по отношению к женщине вежливее, официальнее, чем формы женского рода» [Шмелев, 2006: 140–141].

В седьмой главе монографии [Corbett, 2000] при рассмотрении вторичных функций числовых форм отмечается возможность числа служить для достижения определенных коммуникативных задач, и прежде всего – распространенная в языках мира возможность формы множественного числа служить для выражения уважения к адресату. В русском языке эту же функцию могут выполнять и глаголы множественного числа, которые не согласуются с подлежащим единственного числа (Маменька плачут). Знаменитое и, очевидно, самое раннее руководство по русскому этикету «Юности честное зерцало, или Показание к житейскому обхождению» (1717) учит молодых людей: «Когда родители или кто другие их спросят (позовут), то должны они к ним отозваться и отвещать тотчас, как голос послышат. И потом сказать: “Что изволите, государь батюшка?” или: “Что мне прикажете, государь?”, а не так: “Что, чего, што, как ты говоришь, чего хочешь”» (цит. по: [Глинкина, 1984: 63]).

С.Г. Тер-Минасова [Тер-Минасова, 2004: 186] пишет о том, что различие в системе личных местоимений русского и английского языков (в современном английском нет противопоставления фамильярного и вежливого местоимения второго лица, ибо you – это и ты, и вы) значимо для отношений между людьми (русское ты может оскорбить и т.п.) (см. также: [Айсакова, 2002: 695; Карасик, 2002: 198].

Для романских и (частично) германских языков образцом для применения специальных местоимений вежливого обращения послужил испанский язык: исп. Usted ‘Вы’(единственное число, от vuestra merced ‘Ваша милость’); Ustedes ‘Вы’ (множественное число).

Есть языки, где категория лица почти не выражена в глаголе, но и личные местоимения тоже употребляются в них ограниченно. Примером могут служить такие языки Восточной Азии, как классический китайский и литературный корейский. Однако именно в подобных языках наглядно видна связь этой категории с характером речевого общения. В раз-

99

Глава 2. Грамматические категории как отражение этнокультурной специфики языка

говоре с незнакомым человеком на этих языках употребление личных местоимений считалось невежливым, они заменялись другими словами:

господин, учитель, хозяин дома, старый старший брат, Ваша милость; соответственно, вместо местоименных форм первого лица единственного числа употреблялись слова со значением раб, слуга, ученик, младший брат, ничтожный человек, мелкая личность, маленький человек.

Такое уничижительное обозначение говорящего и почтительное величание слушающего составляет одну из характерных черт феодально-веж- ливых языков многих стран Восточной Азии определенного времени, но сходные явления известны и в других областях средневековой Евразии. В частности, так объясняется происхождение современного испанского вежливого местоимения второго лица единственного числа Usted ‘Вы’ < vuestra merced ‘Ваша милость’, во множественном числе Ustedes < *vuestras mercedes ‘ваши милости’. В таких случаях отчетливо видна зависимость языковых форм выражения от самой социальной ситуации, преобладавшей в большинстве случаев речевого общения [Иванов, 1998: 544].

Антропоцентричность и прямая соотнесенность с социальной категорией вежливости свойственна наклонению, прежде всего – различным способам представления императива. С индикативных высказываний начинается человеческий язык как хранилище знаний и опыта людей. Индикативные высказывания (в этом их отличительная особенность) принципиально не замещаются жестами. Императив, напротив, может сопровождаться и даже замещаться жестом, ибо общее значение императива включает в себя побуждение к действию и обращение к адресату. Обращенность к адресату признается константой в семантическом содержании императива. Фактор адресата и в целом ситуации общения предопределяет особенности используемых императивных форм.

Под ситуацией понимается отраженное в сознании говорящего соотношение между говорящим, адресатом и действием, выраженным императивом. Сама «побудительность» охватывает широкую шкалу таких оттенков, как приказ, запрет или разрешение, предостережение, призыв, просьба, мольба, угроза, предписание.

Зависимость говорящего от адресата, от его воли определяет выбор «мягкого» побуждения к действию. Вариантами смягченного побуждения являются значения просьбы, упрашивания, убеждения, мольбы. Если же, напротив, выполнение действий обязательно для адресата в силу зависимости адресата от говорящего, то побуждение выражается в категорической форме. К вариантам категорического побуждения относятся требование, запрещение, распоряжение, команда, приказание. О. Еспер-

100