Морфологические категории антропоцентрический и лингвокультурологический аспекты интерпретации

2.1. Языковая картина мира и грамматика

ные точки зрения. «В английском языке иногда наблюдается тенденция употреблять форму множественного числа как форму единственного: a scissors ‘ножницы’, a tongs ‘щипцы’, a tweezers ‘пинцет’. В венгерском языке существует твердое правило, согласно которому парные части и органы тела обозначаются как одно целое. Поэтому там, где англичанин скажет My eyes are weak ‘Мои глаза плохо видят’ или His hands tremble ‘Его руки дрожат’, венгр употребит форму единственного числа. Отсюда естественное следствие, представляющееся нам очень неестественным: для одного глаза, одной руки или ноги употребляется слово fél ‘половина’: fél szemmel ‘одним глазом’, буквально ‘половиной глаз’. Это правило применяется и к словам, обозначающим перчатки, сапоги и т.п. Ср.: Keztyü – ‘пара перчаток’, fél Keztyü ‘одна перчатка’ («половина перчаток») [Есперсен, 2002: 218].

Существование в индоевропейских языка группы pluralia tantum вовсе не означает полной идентичности в составе группы. Русское брюки осмысляется как наименования пар деталей; в немецком языке наряду с die Hosen (pl.) ‘брюки’ существует эквивалентное die Hose (sg. fem.) тоже‘брюки’, но с индивидуальной сегментацией; а значение‘сани’выражено существительным der Schlitten (sg. masc.) – индивидуальная сегментация. Ср. также: die Schere (sg. fem.) – ‘ножницы’, die Heugabel (sg. fem.) – ‘железные грабли’, der Rechen (sg. masc.) – (деревянные) ‘грабли’ [Крылов, 2005: 46–47].

Наряду с универсальными категориями и единицами, существование которых обусловлено единством homosapiens, на всех языковых уровнях проявляются идиоэтнические черты. Даже на первый взгляд идентичные формы и конструкции в различных языках могут приобретать конвенциональную этноспецифичность. Так, А. Вежбицкая подвергла сомнению возможность идентичной интерпретации тавтологий: предложения тавтологического тождества (Х есть Х) в разных языках имеют разную семантику. Например, русское Что было, то былоозначает подтверждение факта, в то время как польское Сobylo tobylo, будучи пословным эквивалентом русского, понимается в значении ‘Что было, то прошло’ (конвенция зафиксировала акцент не на глаголе, а на его прошедшем времени.

Антропоцентричность языка определяется его предназначенностью для человека и ориентированностью на все виды его деятельности – это общая черта всех языков. Одновременно язык этноспецифичен, и дело не только в том, что своеобразие национальных языков проявляется в особенностях отражения специфических условий жизни, быта, куль-

71

Глава 2. Грамматические категории как отражение этнокультурной специфики языка

туры и истории. Не вызывает никаких сомнений источник богатой синонимики, связанной с понятием ‘снег’ в языках северных народов или ‘рис’

ввосточных языках. Как стало ясно из работ А. Вежбицкой, языки существенно различаются тщательной проработкой абстрактных семантических полей – таких как каузация, агентивность, сфера эмоционального.

Языковое значение не просто антропоцентрично, но и этноцентрично, ориентировано на данный этнос. После работ А. Вежбицкой стало очевидно, что все группы лексических единиц имеют особенности, объяснение которых может быть получено только с учетом антропоцентричности языка. Почему миска глубокая, а стакан высокий? Ответ возможен с учетом общих антропоцентрических установок, а именно – способов использования предметов человеком: из миски черпают, поэтому существенна ее внутренняя поверхность, тогда как для стакана она незначима. Обращение к антропоцентрическим параметрам позволяет А. Вежбицкой объяснить те морфологические факты, которые прежде объявлялись «капризно-нерегулярными», «случайными», например числовое поведение существительных – названий овощей (см. подробнее в главе 4).

Замечено, что в одинаковых ситуациях общения выбор числа существительного может варьироваться в зависимости от территориальной сферы употребления. Как пишет Г.А. Вейхман, при наличии/отсутствии свободных мест новозеландские гостиницы вывешивают объявление (NO) VACANCY, в то время как британские предпочитают (NO) VACANCIES [Вейхман, 2006: 5]. Ср. также дорожные знаки в британском (BE) и американском (AE) вариантах:

BE – Road works I mile AE – Road work I mile Road work ahead

Road construction ahead

А.Н. Савченко и В.В. Иоффе сравнивают две точки зрения на источники грамматических изменений [Савченко, 1985: 169]. Первая признает, что развитие грамматики имеет своим импульсом ощущение носителями языка недостатков на том или ином участке грамматической структуры и то, какие имеются возможности устранить эти недостатки в данное время и на данном участке. Таким образом, оказывается, что изменения

вграмматическом строе определяются особенностями его же собственной структуры, а не какими-либо социальными факторами. То есть развитие грамматического строя есть процесс имманентный, определяемый свойствами самого же языка, и не имеет связи с развитием общества.

72

2.1. Языковая картина мира и грамматика

Вторая точка зрения признает, что развитие грамматического строя вызывается и направляется не только внутриязыковыми факторами, но

инеким фактором внеязыковым. Сторонники этой точки зрения исходят из того, что потребность в совершенствовании грамматической системы зависит от уровня развития мышления людей. Требования к грамматическому строю у человека, живущего в условиях высокой цивилизации, несколько иные, чем у племени, живущего примитивным земледелием, а у последнего они отличаются от речевых грамматических потребностей охотников, живших во времена палеолита. Так что на развитие грамматического строя языков оказывает некоторое влияние общий процесс развития мышления людей. Вследствие возрастающей абстрагирующей способности мышления грамматические категории медленно, но неуклонно приобретают все более абстрактный характер (это можно наблюдать на примере категории времени глагола, категорий числа имени, на примере формирования и развития такой части речи, как числительное).

Грамматические изменения также детерминируются социальными факторами. Широкое общение стандартизирует языковую деятельность; необходимость быть понимаемым большим числом людей заставляет обобщать, упрощать. Как писал еще Ш. Балли, ширящиеся международные отношения заставляют многих людей овладевать одним или несколькими иностранными языками, и язык тем лучше обслуживает эти отношения, чем легче его будет изучить иностранцу. «…Одно кажется несомненным: чем больше людей говорят и пишут на данном языке, тем больше этот язык упрощается, освобождается от пут, которые стесняют повседневное и будничное общение; грамматика упорядочивается, словарь становится более отвлеченным, обиходные понятия обобщаются. Интересно отметить, что у обоих народов, которые имели больше всего колоний, то есть у англичан и испанцев, языки обладают наипростейшими и наиболее правильными общими формами» [Балли, 1955: 395].

Одна из самых известных экстраполяций грамматических категорий в сферу социального связана с этносемантическим анализом безличных предложений в работах А. Вежбицкой (1997). Для русского языка характерны представления о людях как о пассивных экспериенцерах, что находит отражение в формах дательного падежа, передающих отсутствие контроля над состоянием или даже действием. А.М. Пешковский писал, что в этих случаях передается значение легкости, непреднамеренности

ибезотчетности действия [Пешковский, 1956: 341–368]. «Богатство и разнообразие безличных конструкций в русском языке показывает, что язык

73

Глава 2. Грамматические категории как отражение этнокультурной специфики языка

поощряет и отражает тенденцию рассматривать мир как совокупность событий, не поддающихся ни человеческому контролю, ни уразумению, причем эти события бывают чаще плохими, чем хорошими», – пишет А. Вежбицкая [Вежбицкая, 1997: 76]. Итак, на том основании, что в русском языке безличные конструкции используются шире, чем в романских, германских и других славянских языках, А. Вежбицкая делает вывод: безличность свидетельствует об иррациональности, пассивности и фатализме русского человека. Попытки прямолинейной соотнесенности синтаксических конструкций с особенностями национального менталитета не раз были предметом обстоятельного критического анализа. Так, Д. Тарланов справедливо указывает на возможность иных интерпретаций: употребительность безличных конструкций объясняется иными качествами русского менталитета, а именно стремлением избежать собственного активного вторжения в эмоционально-волевую сферу собеседника (Вам надо бы уехать); скромностью, нежеланием подчеркивать свое я (Мне предстоит возглавить комиссию) [Тарланов, 1998: 65–75].

Представление об эмоциях, возникающих без внешнего воздействия, нередко корректируется контекстом, восполняющим отсутствие каузатора: Мне не спится от голода, не работается от усталости. Вообще выбор той или иной конструкции, в частности агентивной и деагентивной, зависит от интенций отправителя речи, а реализация интенций опирается на соответствующие языковые структуры.

Аналитические языки типа английского более бедны своими семантическими (языковыми) форматами мышления, но ближе стоят к выражаемым ими логическим формам мышления. Высокая степень логического обобщения, свойственная английскому языку, позволяет игнорировать семантические тонкости и семантическую дифференциацию. Английский язык последовательно сохраняет в предложении наименование субъекта, который в ряде случаев может быть чисто формальным: It is hot; It is stuffy. Ср.: Мне не спится; Мне не работается; Никогда нельзя сказать и англ. I can’t sleep; I can’t work today; You can never tell.

А. Вежбицкая полагает, что в языковых формах либо нет случайности, либо она минимальна. Полемизируя с Л. Блумфилдом (с его идеей произвольности грамматики относительно семантики, с фиксацией грамматических явлений и семантики в качестве исходных, как бы данных нам в наблюдение феноменов), она отрицает ту точку зрения, что строго интерпретировать одну «независимо данную систему» посредством другой невозможно. Семантическую мотивированность число-

74

2.1. Языковая картина мира и грамматика

вой формы А. Вежбицкая усматривает в использовании русских плюральных или сингулярных наименований жидкостей. Не случайно, что одни названия жидкостей в русском языке выступают как singularia tantum (вода, молоко), другие как pluralia tantum (духи, чернила, сливки). Семантическая выделенность слов второго класса обусловлена, по мысли А. Вежбицкой, тем, что эти жидкости используются лишь в малых количествах и, как правило, находятся в малых емкостях. Ср.: «Возможно, существенно то обстоятельство, что такие жидкости, как сливки, чернила, духи, используют постепенно, малыми порциями: никто не выпивает в один прием кувшин сливок, как выпивают стакан молока; никто не льет духи, как льют воду» [Wierzbicka, 1988: 535]. По мысли О.Н. Ляшевской, множественное число слова сливки обусловлено морфологической структурой, реализующей представление о том, что сливки получают путем сливания, т.е. снятия жирного слоя с молока [Ляшевская, 2004в: 148]. Показательно, что в цитируемой работе, где разделяются и развиваются (переносятся на прочие группы имен) идеи А. Вежбицкой, материал побуждает автора прибегать и к иным (помимо семантической) трактовкам числовых форм, учитывать морфологические и акцентные модели и даже – происхождение имени (его исконный или заимствованный характер).

Содержательная критика этих идей А. Вежбицкой содержится и в работе М.М. Бурас и М.А. Кронгауз, которые указывают: «Помимо того, что связь данного признака с числовым поведением обладающих им слов не очевидна, этим признаком не обладают еще и такие слова, как одеколон и тушь. Представляется неоправданным выделение такого мотивирующего признака, при котором на три подтверждающих примера приходится, по крайней мере, два исключения» [Бурас, 1990: 54]. То есть прямая семантическая мотивация форм множественного числа представляется не имеющей объяснительной силы, ибо указанный способ использования отличает не только денотаты приведенных имен.

А. Вежбицкая (1988) задается вопросом: как устанавливается различие в концептуализации, используемое в дальнейшем для описания различий в грамматическом поведении? Не на основании ли тех же самых различий в грамматическом поведении? И отвечает, что противоречие устраняется, если различие в концептуализации, во-первых, описано интуитивно очевидным способом, а во-вторых, имеет предсказательную силу. Иначе говоря, противоречия нет, если данная концептуализация имеет дополнительное подтверждение.

75

Глава 2. Грамматические категории как отражение этнокультурной специфики языка

2.2.Этноспецифическое и социоспецифическое воплощение грамматических значений

Взаимоотношение этнического менталитета и языка изучается этнолингвистикой и лингвокультурологией. Язык как материальная и духовная культура является наблюдаемой структурой, особенности которой детерминированы национальным менталитетом. С позиций этнолингвистики, язык в грамматических моделях и лексике фиксирует апробированные языковым коллективом способы представления внеязычного содержания, которые затем воспроизводятся в речи более поздних поколений. Национальная специфичность проявляется в том, что на язык накладывается асимметрия в выражении каких-либо общечеловеческих мыслительных категорий, и это придает «языковым понятиям» идиоэтничность. Именно это обстоятельство позволяет использовать языковые единицы в качестве инструмента для реконструкции менталитета.

В современной лингвистике существуют два взгляда на проблему обнаружения национально-культурной специфики знаков языка. Согласно первому, национально-культурный компонент усматривается только в значении так называемых слов-реалий (в другой терминологии – культурем, экзотизмов, лакун: самовар, лапти, Биг Бен, сари и т.п.); с этой точки зрения национально-культурный компонент предстает явлением достаточно маргинальным. Вторая точка, восходящая к идеям В. фон Гумбольдта о внутренней форме языка как воплощении «духа народа»1, рассматривает национально-культурную специфику в гораздо более широких масштабах.

Истоки современной этнолингвистики содержатся уже в идее Ф. Бэкона о зависимости своеобразия языков от психического склада говорящих на них людей. В книге «О достоинстве и преумножении наук» он писал, что на материале языков можно сделать «отнюдь не малозначительные (как, может быть, думает кто-нибудь), а достойные самого внимательного наблюдения выводы о психическом складе и нравах народов, говорящих на этих языках», и приводил примеры, способные, по его мнению, служить иллюстрацией этого метода: «Почему греки так свободно создавали сложные слова, римляне же, наоборот, проявляли в этом отношении большую строгость? Из этого наверняка можно сделать вы-

1 Ср.: «…надо абстрагироваться от того, что он (язык. – В.Л.) функционирует для обозначения предметов и как средство общения, и вместе с тем с большим вниманием отнестись к его тесной связи с внутренней духовной деятельностью…» [Гумбольдт, 1984: 69].

76

2.2. Этноспецифическое и социоспецифическое воплощение грамматических значений

вод, что греки были более склонны к занятиям искусствами, римляне же – к практической деятельности, ибо различия, существовавшие в искусствах, требуют для своего выражения сложных слов, тогда как деловая жизнь нуждается в более простых словах [Бэкон, 1971: 334]. Как справедливо пишет А.Л. Савельев, пример с греками и римлянами фактически основан на ошибке petitioprincipii, ведь о склонности греков к занятиям искусствами, а римлян – к практической деятельности мы судим прежде всего на основе хорошо нам известных истории и литературы этих народов, а уж потом из анализа их языков [Савельев, 2006: 203].

Впоследствии о связи языка с духом народа писали Юм, Вико, Кондильяк и др. Постепенно утверждался взгляд на язык как систему знаков, которая не есть нечто пассивное, жестко привязанное к реальности, но которая выступает в качестве активного инструмента познания. Все это подготовило почву для возникновения учения В. фон Гумбольдта о характере языка как отражении «мировидения».

Каждый язык, по Гумбольдту, заключает в себе особое мировидение, обладает присущим ему космосом понятий и мыслительных форм. Любой язык отображает мир с определенной точки зрения – точки зрения народа, создавшего этот язык. Поэтому в любом языке представлен уни- версально-объективный аспект, связанный с отражением в языке объективной реальности как таковой, и субъективно-национальный (идиоэтнический), который отражает именно специфический, особый взгляд на мир носителей конкретного языка.

В. фон Гумбольдт, в отличие от своих предшественников, не ограничивался лишь указанием на связь языка и духа народа. Поскольку дух, по Гумбольдту, есть особое индивидуальное видение реальности, то и тождественный ему язык тоже являет собой видение, причем сколько языков – столько и видений. Чрезвычайно важным становится понятие множественности таких видений (отражений) в разных языковых системах.

Наибольший интерес для этнолингвистики представляют национально специфичные категории, такие как морфологическая категория эвиденциальности в лезгинском1, морфологически выраженная адмира-

1 Термин «эвиденциальность», впервые введенный Р. Якобсоном, происходит от английского evidential – ‘основанный на очевидности’. Эвиденциальность выражает достоверное действие, когда говорящий либо получает информацию от других лиц, т.е. источником информации является другое лицо, либо получает информацию по действию по косвенным признакам, т.е. эвиденциальность служит для передачи чужой речи. Ср.: They say, she is coming; говорят, она приезжает. Э.Н. Алиева пишет о наличии в лезгинском языке морфологического показателя с функцией передачи чужой речи – аффикса -лда [Алиева, 2008: 78–84].

77

Глава 2. Грамматические категории как отражение этнокультурной специфики языка

тивность в албанском языке (он все-таки пришел, все-таки прочитал,

все-таки остался), формально выраженная в болгарском языке предсказательность (Он пришел, и это факт – Он пришел, но я сам этого не видел, мне об этом рассказывали), новые формы специфических видовых значений («сверхотдаленное» прошлое, «мерцающее» настоящее – «он то есть, то его нет») в афроамериканском английском, детальные характеристики видовых различий в русском и модальных различий в английском языках.

Из физических параметров объекта его форма и размеры, подвижность/неподвижность могут быть грамматикализованы. Но ни в одном из естественных языков не наблюдается грамматикализации, связанной с цветом объекта.

Связь национальной ментальности с внутренними особенностями языка стремились установить многие исследователи. В XIX в. академик С.П. Шевырев так прокомментировал наличие категории вида в русском языке: «Наш глагол имеет виды; они трудны не только для иностранцев, но и для русских и даже для самих грамматиков, которые до сих пор не совершенно определили их значение. Виды выражают возможность или сократить действие в одну секунду времени, или растянуть его на самое большое пространство, или, наконец, выразить его несовершенно и совершенно… Не выражается ли в этой возможности сокращать и растягивать действие времени то свойство русского народа, по которому он сокращает иногда века в десятки лет, годы в месяцы, месяцы в дни и дни в мгновения; ленится и растягивает время свое, не дорожа им, а потом пробуждается вдруг и действует; сидит сиднем 30 лет, как Илья Муромец, и внезапно встает богатырем, готовым на всякое славное дело?» Ср. также, как С.П. Шевырев объясняет экспрессивную форму повелительного наклонения: «Есть еще особенный способ отдавать приказание посредством прошедшего совершенного: русский человек говорит: Пошел! Его воля так сильно выражается, что он желал бы, чтобы приказание его перешло в прошедшее в тот самый миг, как он отдает его» (цит. по: [Ратников, 2007: 38]).

Как пишет В.И. Карасик, такие грамматические категории английского языка, как модальность в ее обширном диапазоне некатегоричности, видо-временные формы глагола (континуальность и перфектность), а также наличие артикля, имеют связь с некоторыми чертами языкового поведения англичан (например, обостренное понимание состояния «здесь» и «сейчас» в противоположность значению «вообще и регулярно», указательность и отнесение к классу) в отличие от языкового пове-

78

2.2. Этноспецифическое и социоспецифическое воплощение грамматических значений

дения русских [Карасик, 2004: 173]. Можно утверждать, что отдельные типовые ситуации, связанные с предпочтительным выражением идеи именно такой грамматической формой, могут рассматриваться как культурно специфические по сравнению с иным способом грамматического выражения. Ср.: He is much spoken about – People speak much about him. Второе предложение грамматически верно, но может рассматриваться только как потенциальная форма для выражения той идеи, которая нормально вербализуется в первом предложении. И если для структурной лингвистики разница заключается только в способах передачи общего понятийного содержания (глубинной семантики), то с точки зрения лингвокультурологии важно, что для английской лингвокультуры первое предложение более соответствует английской языковой манере.

При всей естественной разнице географических ареалов вещи предстают для всех людей Земли с достаточно одинаковой объективной дискретностью и одинаковым сходством/различием, что не может не отражаться в сознании разных этносов и в их языках. Типологический анализ и поиски универсалий, с одной стороны, являются двумя противоположными направлениями исследований, а с другой – они тесно взаимосвязаны. Когда говорят о возможности естественного языка как о совокупности факультативных свойств, находящихся в пределах универсальных ограничений, или о причинах межъязыковых сходств, тем самым дают имплицитный ответ на вопрос, почему типология и поиск универсалий идут рука об руку: типология проецирует универсальные принципы на конкретный материал совокупности естественных языков; иными словами, универсалии представляют собой общие термы, в которых устанавливается типология лингвистических объектов [Рамат, 1986: 19].

Теория универсалий эволюционировала от поисков поверхностных, затем импликативных универсалий к широкому типологическому сопоставлению способов реализации одной и той же содержательной универсалии в языках мира. Однако, по замечанию А.А. Леонтьева, теория лингвистических универсалий по существу не является теорией, но лишь набором изолированных аксиоматических утверждений, отражающих на лингвистическом уровне структуру языковой способности, т.е. психолингвистический механизм порождения и восприятия речи [Леонтьев, 2000: 212]. Характерно, что даже давно выясненные постулаты общей (универсальной) грамматики могут подвергаться сомнению. Так, большинство источников учит, что категории глагола и имени различаются везде, поэтому и в той части порождающей грамматики, которую применяли к разным языкам, предложение распадается на группу – «фра-

79

Глава 2. Грамматические категории как отражение этнокультурной специфики языка

зу» – имени и группу – «фразу» – глагола с возможными дальнейшими вторичными подразделениями по той же схеме. Однако, как пишет Вяч.Вс. Иванов, из обзора недавно изученных языков Амазонии стало видно, что в сочиненных на них мифологических текстах предложения, состоящие из одних глаголов, преобладают и составляют основную часть повествования (до 90%), а такие явления, как Солнце, называются в них отглагольными производными. «Кажется особенно затруднительным выделение имени (и в особенности группы имени как составной части предложения, отдельной от группы глагола) в полисинтетических языках, где существительное часто появляется только в той усеченной морфе, которая вставляется (инкорпорируется) в глагольную форму. Индеец, учивший меня ирокезскому языку онондага, отказывался перевести на него английское слово tree ‘дерево’, говоря, что морф со сходным значением есть только в составе глагольной формы» [Иванов, 2004: 52].

И.Е. Ким предложила называть раздел этнолингвистики, изучающий соотношение грамматических категорий языка и структуры менталитета, этнограмматикой, поскольку грамматика как инструмент этнолингвистики существенно отличается от лексики [Ким, 2003: 355–363].

Социальные функции грамматики оказываются предметом пристального внимания при изучении тех языков, где, например, категория вежливости выражается не только лексическими средствами, но и особой системой грамматических форм (как в японском языке).

В русском языке сформировалось значение безличности как отсутствия контроля над процессом со стороны субъекта (Мне не писалось – субъект присутствует, но грамматически интерпретируется как не влияющий на собственное состояние: ‘я не писал, но в этом нет моей вины’), что оценивается как важнейшая примета «коллективной философии». И.Е. Ким приводит примеры (из современных СМИ), свидетельствующие о расширении сферы действия старых языковых средств, которые позволяют выражать отсутствие контроля/ответственности субъекта за происходящие процессы [там же: 359–360]: Уголовное дело прекратилось только к 14 апреля 1997 года; Ей удалось выйти за ворота Дворца

вПхеньяне под предлогом небольшой покупки, затем она обнаружилась

водной из московских больниц и вскоре вновь исчезла в Западной Европе; С начала марта начались массовые выплаты и раздача обещаний, что не сегодня-завтра погасятся задолженности даже по детским пособиям… Возвратный пассив в совершенном виде проявляется как не вполне сформировавшийся способ обозначения социального события, позволяющий автору скрыть свое непонимание, кто же является субъектом,

80