Морфологические категории антропоцентрический и лингвокультурологический аспекты интерпретации

1.3. Принципы морфологической репрезентации в языке

рию рода, персонификаций на основе этой категории. Так, традиционные для русской лингвокультуры образы березы-девушки, невесты и т.п., конечно, предопределены женским родом существительного. Получается, что род у неодушевленного имени (который во всех грамматических описаниях справедливо называют исключительно средством языковой техники, ибо нет никаких сущностных различий между именами мужского, женского или среднего рода типа дом, стена, окно, которые обусловили бы соответствующее распределение по родам) все-таки семантичен. Ср. аргументы Ф. Санчеса, который писал в своем изложении системы универсальной грамматики «Минерва, или О первоосновах латинского языка» (“Minerva” seu de causis lingua latinae): «Никто не отрицает, что имена являются как бы инструментами вещей и знаков; инструмент же каждого ремесла, по-видимому, так приспосабливается к этому ремеслу, чтобы для всех других он был непригоден. Так, мы сверлим сверлом, пилой пилим дерево, камни раскалываем клиньями, а клинья вбиваются тяжелейшими молотами. И это, я полагаю, имел в виду Аристотель, когда сказал, что имена имеют значение “по установлению” (ad placitum). Ведь те, кто утверждает, что имена возникли случайно, – люди весьма отчаянные; очевидно, это те, которые пытаются внушить, что порядок и устройство всей Вселенной возникли случайно и наобум» (цит. по: [Савельев, 2006: 184–185]).

Несмотря на то, что семантическая характеристика морфологических форм должна быть неотъемлемой частью грамматического описания, на деле место грамматической (морфологической) семантики остается не вполне определенным. По совершенно справедливой оценке В.А. Плунгяна, «асимметрия “формального” и “содержательного” плана в традиционных (да и во многих современных) описаниях языков нередко поражает: вполне типичной является ситуация, когда правилам образования какой-нибудь “основы перфекта” посвящена не одна страница, тогда как значению тех же самых “перфектных форм” – всего лишь несколько невнятных строчек» [Плунгян, 2003: 15]. По мысли Ю.П. Князева, дальнейшее развитие грамматической семантики должно идти по пути совмещения принципов и методов современной лексической семантики с поиском черт, специфичных именно для грамматических единиц [Князев, 2007: 585].

Проблема когнитивного характера морфологии была впервые поставлена в работе Н.А. Слюсаревой (1986). Роль морфологии видится автору прежде всего в выражении разного рода абстрактных категорий и в распределении слов по различным разрядам. Морфология когнитивна,

51

Глава 1. Антропоцентрическая парадигма изучения языка и грамматическая система

поскольку она помогает переходить от более «наивного» отражения действительности в сторону более обобщенного и более опосредованного ее отражения [Слюсарева, 1986: 18–19]. Когнитивный характер морфологии, по мысли Е.С. Кубряковой (2000), заключается не только в том, что она связана с познавательными процессами и служит отражением и передачей их результатов, но также в том, что большинство морфологических средств и морфологических операций служит созданию классов противопоставленных слов, причем противопоставленных концептуально.

Вопрос о социальной обусловленности грамматических категорий связан с более общим вопросом – о мотивированности языкового знака вообще. Как известно, одно из краеугольных положений Ф. де Соссюра состоит в утверждении принципиальной немотивированности языкового знака, которая обеспечивает такое качество, как стабильность (если знаки не мотивированы, то один знак не лучше и не хуже другого, нет нужды в поиске более совершенного знака, и знаки сохраняются по традиции). Ср.: «Сама произвольность знака защищает язык от всякой попытки, направленной к его изменению… Именно потому, что язык произволен, он не знает другого закона, кроме традиции» [Соссюр, 1977: 79]. Чрезвычайно важным представляется уточнение Т.Г. Хазагерова (1977): когда Ф. де Соссюр утверждал, что у означаемого и означающего в действительности нет никакой связи, он не брал во внимание сам семиотический процесс и его носителей – людей. На самом деле такая связь есть, и она осуществляется через конкретных людей, органы чувств которых воспринимают одновременно и звуковые оболочки, и материальные предметы, прежде чем они превращаются в означаемое и означающее. С позиций наблюдателя, не вовлеченного в семиотический процесс, определенный материальный предмет может быть связан с бесчисленным количеством звуковых комплексов (в разных языках), и такая связь выглядит случайной, свободной и немотивированной. Отсюда соссюровский вывод о произвольности языкового знака. Но дело в том, что материальный предмет и соответствующий звуковой комплекс не являются сами по себе ни означаемым, ни означающим. Если они становятся таковыми, то этому должна предшествовать естественная (хотя и опосредованная феноменом человека) связь между ними. Означаемое и означающее вместе запечатлены в сознании человека и вместе возникают они в представлении при любых обстоятельствах.

Дж. Байби (1988) указывает на принципиальную взаимосвязанность между планом выражения и планом содержания, утверждая, что в морфологической структуре словоформ непосредственно иконически от-

52

1.3. Принципы морфологической репрезентации в языке

ражаются те семантические свойства входящих в нее морфем, которые связаны шкалой релевантности. По замечанию А.А. Кибрика и В.А. Плунгяна, в том, как Дж. Байби отрицает случайный характер языковых фактов даже в морфологии, традиционно считавшейся оплотом произвольного

иидиосинкретичного, немало сходства с семантической морфологией А. Вежбицкой [Кибрик, 2002: 302].

Наиболее существенные с точки зрения языка смыслы кодируются в его морфологической системе, что позволяет выделить в качестве особого способа представления знаний в языке морфологическую репрезентацию.

Еще в александрийской грамматической школе наметилось разделение грамматики на эмпирическую (или филологическую), занимающуюся изучением языковых употреблений в памятниках греческой литературы,

и«техническую», формулирующую правила греческого языка. Знаковыми фигурами, олицетворяющими два различных понимания грамматики, стали Аристарх и Аполлоний Дискол. Однако в чистом виде в теории и практике грамматического описания такого разграничения не существовало, и даже в сочинениях Аполлония сочетаются оба эти подхода.

Вогромном множестве грамматик отдельных языков чаще всего отсутствуют эксплицитные высказывания по теоретическим проблемам, тем не менее в них ясно обнаруживается достаточно очевидная модель, тесно связанная с традициями древних греко-римских и индийских грамматистов. Эту модель нередко называют «парадигмой слова». Именно эта модель в значительной степени обусловила общераспространенные взгляды на язык вообще. Формирование структурной лингвистики не в последнюю очередь стало реакцией на самые слабые стороны этой традиционной модели.

Языкознание XIX в., связанное прежде всего с историческими проблемами в рамках индоевропейской семьи языков, должно было иметь в своем распоряжении описания этих языков в виде грамматик и словарей. Фундаментальным понятием, лежащим в основе традиционных грамматик, является понятие слова; в связи с этим грамматика подразделяется на две части. Первая из них – морфология – занимается внутренней структурой слова, например словообразованием (сложение, деривация)

исловоизменением. Вторая часть – синтаксис – описывает правила, с помощью которых слова сочетаются и образуют предложения [Гринберг, 2004: 65]. Традиционное представление о морфологии вовсе не исключает признания разнообразных межуровневых связей: объяснение многих грамматических феноменов может быть осуществлено только при обра-

53

Глава 1. Антропоцентрическая парадигма изучения языка и грамматическая система

щении к фактору лексического значения, бесспорна детерминация грамматических единиц и категорий особенностями лексико-семантического содержания слова. «Те разделы языкознания, которые преимущественно занимаются структурой означающих и означаемых и в меньшей степени теми неязыковыми явлениями, с которыми соотнесены знаки языка, называют термином“внутреннее языкознание”, или“внутренняя лингвистика”, в отличие от так называемого “внешнего языкознания”, или “внешней лингвистики”. Но поскольку язык как социальное явление описывает некоторые внеязыковые события, деление на “внутреннее языкознание” и “внешнее языкознание” носит скорее количественный характер (одни разделы носят более внутренний характер, другие – более внешний)» [Иванов, 1998: 619]. Естественно, что область грамматики и особенно – морфологии имеет характер по преимуществу внутренней лингвистики.

Поскольку в грамматике закодировано значение, грамматические категории фиксируют некоторые семантические различия, причем обязательно такие, которые в данном социуме особенно важны. Ср.: «Различие между ласточкой (swallow) и жаворонком (lark) может (иногда) быть проигнорировано носителями английского языка, потому что они могут быть включены в более общую категорию ‘птица’; но различие между одной птицей и двумя или тремя птицами не может быть таким же образом проигнорировано: для носителей английского языка разграничение между единственным числом и множественным числом обязательно (для “счетных” имен)» [Вежбицкая, 1999: 44]. То есть, иными словами, поскольку грамматические категории облигаторны и охватывают огромные классы слов, не может быть, чтобы они не выражали важные для социума (его менталитета, особенностей жизнедеятельности) смыслы. Как убедительно показано в работе [Givόn, 2002], поразительное сходство процессов, приводящих к становлению грамматических конструкций и формированию биологических сущностей в процессе эволюции, не случайно – оно определяется самой адаптивной природой языка, отсутствием четкой границы между биологией и культурой.

Характер языковой формы активно влияет на тип сигнификативного осмысления денотативного содержания (ср. разграничение смысла и языкового значения в концепции А.В. Бондарко). Один и тот же смысл, выраженный различными грамматическими (морфологическими, словообразовательными или синтаксическими) средствами, приобретает дополнительные сигнификативные характеристики, которые существенны для структурирования плана содержания грамматической формы. «Языковое значение не равняется денотативному содержанию, передавае-

54

1.4. Облигаторность vs вариативность в грамматике

мому той или иной формой, оно предполагает исключительно важный сигнификативный компонент, связанный с картиной мира, которую моделирует говорящий, используя то или иное средство из числа возможных» [Клобуков, 1995: 20].

В работе [Givόn, 2002] приводятся данные эксперимента: испытуемые должны были пересказывать содержание диалогов. Анализ результатов показал, что испытуемые хорошо помнят роли коммуникантов в диалоге, типы отдельных речевых актов и эксплицитно выраженные переменные, связанные с эпистемической модальностью. Однако испытуемые в своих пересказах никогда не делают таких указаний на эпистемическую оценку передаваемой коммуникантами информации и их речевые интенции, которые были бы основаны на имплицитных грамматических средствах. То есть грамматика, будучи автоматизированным инструментом для порождения и восприятия речи, автоматизирует доступ к постоянно меняющемуся контексту коммуникации. Грамматика – наиболее совершенный и эволюционно молодой инструмент убыстрения передачи информации – используется без участия сознания и тогда, когда она используется для имплицитной передачи интенции и эпистемических оценок передаваемой информации.

Важным шагом вперед в развитии грамматического знания во второй половине ХХ в. стал выход в текст, за рамки отдельно взятого предложения, в естественную речевую среду его существования, не ограничивающую мысль рамками от точки до точки [Золотова, 2006: 15], а затем – в дискурс. О дискурсивных свойствах морфологических категорий см. главу 5.

1.4. Облигаторность vs вариативность в грамматике

Грамматика традиционно связывается с категорией обязательного – облигаторного. Обязательное, «навязываемое» системой языка грамматическое значение сопутствует лексическому. Еще у Аристотеля в трактате «Об истолковании» говорится о глаголе, что он «соозначает время» (προσσημаινει χρόνον). Характерно, что уже во времена Аристотеля грамматики, исследовавшие значения слов, делали это не так, как софисты, развивавшие учение о правильности имен, или Сократ: грамматиков не интересовало определение понятия и установление точного значения слов; их интересовали особенности склонения и спряжения, письмен-

55

Глава 1. Антропоцентрическая парадигма изучения языка и грамматическая система

ная форма слова, особенности произношения. Ср. утверждение Секста Эмпирика в трактате «Против грамматиков»: «…ведь если наставления, поучающие о бесполезности грамматики, сами полезны, но без нее нельзя ни запомнить, ни передать потомкам, то грамматика полезна» (цит. по: [Cавельев, 2006: 91]). Отсюда – регулярность, предсказуемость, логичность грамматики. В то же время ясно, что «подобие системы, которое представляет грамматика, полно разного рода двусмысленностей и недомолвок, предлагаемые ею определения едва ли соответствуют тем требованиям, которые предъявляются к подобным операциям» [там же: 3]. Два различных представления о сущности грамматики отражены в хорошо известной из истории языкознания дискуссии аналогистов и аномалистов. Как писал Варрон в трактате «De lingua latina» (VIII), Кратет выступил против учения об аналогии, противопоставив принцип аномальности. Впоследствии благодаря историкам языкознания XIX в., главным образом германским, этот эпизод был представлен чуть ли не как главное содержание лингвистической мысли в тот период. Изложение (разной степени подробности) этой дискуссии содержится практически в каждом пособии по истории лингвистических учений или исследовании по античному языкознанию. Однако в ХХ в. исследователи обратили внимание на то, что, во-первых, никто из античных авторов, кроме Варрона, не упоминает об этом споре; во-вторых, сам Варрон не называет других сторонников (кроме Кратета) идеи «аномальности» языка [Fehling, 1956–1957: 214–270]; и наконец, в-третьих, вызывает серьезные возражения сама возможность построения языковой теории, в основе которой лежит принцип «аномальности», – ведь если в языке все подчинено аномалии, то и говорить о какой-либо теории было бы, по меньшей мере, странно [Cавельев, 2006: 89]. То есть критика Кратетом принципа аналогии не привела к построению особой теории, основанной на принципе аномалии (как это представлялось Варроном).

Ср. изречение средневековых схоластов: «Грамматика – это искусство владеть обязательным» [Мельчук, 1997: 247]. Ср. формулировку принципа обязательности Ю.С. Маслова, которую Ю.П. Князев называет «одной из самых четких»: «Если в языке какое-то семантическое различие оформилось в грамматическую категорию, язык в сфере действия этой категории уже не может оставлять данное различие невыраженным. Мы обязаны пользоваться грамматической категорией во всех случаях при употреблении “подвластных” ей слов, то есть мы должны выбирать одну из граммем этой категории каждый раз – даже там, где для смысла высказывания различие между соответствующими значениями не-

56

1.4. Облигаторность vs вариативность в грамматике

существенно» [Маслов, 1978: 26]. Определенные значения становятся обязательными, поскольку таким образом достигается известный «автоматизм» процессов порождения и восприятия высказываний. Как пишет В.А. Плунгян, грамматику языка в этом смысле можно представить себе как некоторую анкету, или список вопросов, на которые говорящий, желая составить на этом языке правильное высказывание, обязан дать ответы [Плунгян, 2003: 109]. Причем тематика этих «вопросов анкеты» отражает приоритеты языкового сознания говорящих на данном языке, а точнее – коллективного подсознания, так как в ясном виде эти приоритеты, как правило, не осознаются.

О том, какие разные «вопросы» предъявляют даже близкие с точки зрения происхождения и/или типологии языки, писали многие грамматисты, а для авторов гипотезы языковой относительности эти разные «анкеты» были одним из аргументов в их концепции. Если в папуасском языке насиои есть четыре прошедших времени (недавно прошедшее – от вчерашнего заката и до настоящего момента, промежуточное прошедшее – 1–2 дня назад, давно прошедшее – три и более дней назад и обычное прошедшее без четкого указания на место во временной шкале), то эта градация заставляет носителя языка фиксировать соответствующие различия, т.е. мыслить в заданном грамматической системой направлении.

Грамматическая облигаторность распространяется в том числе на агглютинативные и на изолирующие языки: факультативность грамматических показателей означает не возможность отсутствия или опущения, а, напротив, возможность присутствия или использования маркера той или иной категории при определенных обстоятельствах. Семантически определяется сфера действия обязательности категории числа в агглютинативном турецком языке, в котором аффиксального показателя единственного числа нет, а использование суффикса множественного числа – lar/ler ограничено целым рядом условий [Юхансон, 1987: 399–418].

Итак, грамматические категории «создают некий обязательный концептуальный шаблон, в который говорящий должен уложить свой индивидуальный замысел» [Плунгян, 2003: 112]. Эти шаблоны обеспечивают практическое удобство.

Облигаторность состоит в необходимости выбора одной из граммем грамматической категории. Характер выбора диктуется многими факторами: от референтной (денотативной) соотнесенности до стилевой (жанровой) принадлежности высказывания и текста. Грамматическая форма может передавать отрицательные эмоции: например, форма множественного числа может выражать упрек, порицание, общее непри-

57

Глава 1. Антропоцентрическая парадигма изучения языка и грамматическая система

ятие [Арбатский, 1972: 93], что особенно заметно в ситуациях, когда для использования этой формы нет непосредственных денотативных оснований: Чему тебя только в университетах учат! Облигаторность, «принудительность» числа или вида вовсе не требуют, чтобы у всех имен была полная числовая парадигма, а все глаголы имели бы видовые корреляты. Языки могут существенно отличаться по степени видовой или числовой дефектности. Так, для западнославянских языков образование совершенного вида от непредельных глаголов гораздо менее характерно, чем для русского [Петрухина, 2000: 180–182], а в болгарском языке начинательные способы действия используются более широко, чем в русском [Князев, 2007: 35–36].

В грамматических описаниях исторически первичным было семасиологическое направление (выдвигающее на первый план точку зрения получателя речи), сформулированное еще Дионисием Фракийским, который в своем «Грамматическом искусстве» писал, что грамматика есть осведомленность (эмпирия) в большей части того, что говорится у поэтов и прозаиков. Противоположное ономасиологическое направление (выдвижение на первый план точки зрения отправителя речи) отражено в грамматике латинского языка (1540) Юлиуса Цезаря Скалигера, который писал: «Grammatici non est interpretari autores» (цит. по: [Даниленко, 2009: 56]).

Ономасиологическая направленность была и у авторов грамматики Пор-Рояля. Основываясь на картезианской антропоцентрической философии, А. Арно и К. Лансло ориентировались в своих построениях на точку зрения говорящего. Это сказалось на субъективации (рационализации) ономасиологических категорий, из которых они исходили в своей грамматике. Субъективный момент в этих категориях связан со степенью зависимости их содержания от точки зрения говорящего на те или иные явления объективной действительности. В категории субстанции, качества и отношения они внесли субъективный момент, т.е. перевели их из плана объективной действительности в план мышления, тем самым они превратили данные категории в предмет мысли (субъект), его атрибут (предикат) и связь между ними. При этом субъективизация категорий субстанции, качества и отношения вовсе не означала для авторов грамматики Пор-Рояля их идиоэтнизацию, ибо они исходили из общности, универсальности логических категорий. Как отмечается в работе [Даниленко, 2009: 56–57], грамматика Пор-Рояля демонстрирует не только логическую, но и лингвистическую форму универсализма, которая до сих пор господствует в обыденном сознании. Большинство людей, далеких

58

1.4. Облигаторность vs вариативность в грамматике

от лингвистики, и сегодня убеждены в том, что разные языки отличаются лишь внешней звуковой стороной, тогда как внутренняя – смысловая, семантическая сторона во всех языках универсальна: что из того, что один и тот же предмет в разных языках называется разными словами, сам этот предмет остается одним и тем же. Универсальными (общечеловеческими) в таком случае являются также понятия и значения. Сущность лингвистического универсализма – в признании содержательной стороны языка в качестве универсальной семантической структуры.

Критическое отношение к универсализму в таком его понимании созрело в Новое время. Ф. Бэкон настаивал на необходимости особых грамматик для разных языков и писал о том, что по отношению к другим наукам грамматика «исполняет роль своего рода вестового; и хотя, конечно, эта должность не слишком высокая, однако она в высшей степени необходима… Ведь человечество направляет все свои силы на то, чтобы восстановить и вернуть себе то благословенное состояние, которого оно лишилось по своей воле. И против первого, главного проклятия – бесплодия земли (“в поте лица будете добывать хлеб свой”) – оно вооружается всеми остальными науками. Против же второго проклятия – смешения языков – оно зовет на помощь грамматику» [Бэкон, 1971: 323–333]. Однако открытие и глубокое обоснование нового идиоэтнического взгляда на грамматику принадлежит уже В. фон Гумбольдту, предвосхитившему современные концепции языковой картины мира. А.А. Потебня указывал на то, что «языки различны между собой не одной звуковой формой, а всем строем мысли, выразившимся в них», и вместе с тем на то, что «логические категории… народных различий не имеют» [Потебня, 1968: 69]. «Единство биологической и социальной сущности человека, независимо от расовой и национальной принадлежности, индивидуальных особенностей как живого существа, определяет универсальность человеческого механизма восприятия окружающего мира» [Инсакова, 2002: 21]. Общие для всех людей интеллектуальные процессы осмысления мира, логические законы мышления и способность связывать понятия являются основой универсальных грамматических построений.

С конца 60-х гг. ХХ в. ведущую роль в лингвистике начинают играть теории, противоположные структуралистскому подходу к языку, и одна из важнейших идей новой парадигмы стала заключаться в установке на объяснительность, согласно которой любой феномен, даже представляющийся на первый взгляд абсолютно произвольным, должен иметь свое объяснение. В связи с этим оказался преодолен и негласный запрет на использование данных истории языка при синхронном анализе [Плун-

59

Глава 1. Антропоцентрическая парадигма изучения языка и грамматическая система

гян, 1998б: 325]. Экспланаторность, отказ от прямолинейной формализации и интерес к языковому разнообразию привели к новому взгляду на морфологию, которая «перестала казаться лингвистам простым складом нерегулярных фактов» [там же: 326]. Именно смена парадигм привела к тому, что еще в 1976 г. было обозначено как «морфологический ренессанс» [Aronoff, 1976].

Как известно, многие языковые знаки ссылаются на говорящего (в терминологии Р. Якобсона такие знаки называются шифтерами) или на его отношение к содержанию речи; знаки же, ссылающиеся на адресата независимо от говорящего или на отношение адресата к речи, нам неизвестны [Мельчук, 1997: 49]. Р.О. Якобсон, используя термин (впервые введенный О. Есперсеном), понимал под шифтерами класс единиц (местоименных, глагольных), которые выражают связь сообщения (message) с речевым актом, т.е. с субъектом речи и субъектом восприятия речи.

Общее значение шифтеров не может быть определено, в отличие от других компонентов языкового кода, без обязательной ссылки на данное сообщение. Основная функция шифтеров заключается в конкретизации ситуации языкового общения. Теория языкового эгоцентризма связана с выделением в языке класса шифтерных слов. Шифтеры совмещают в себе функции двух типов знаков: символов и индексов, так что их можно отнести к классу индексных символов. В моррисовской трехчастной системе индекс связан с объектом, на который он указывает, отношением фактической естественной смежности; иконический знак связан с изображаемым отношением естественного сходства, а символ характеризуется отсутствием необходимой, естественной связи с обозначаемым объектом. Связь между означающим и означаемым символа основана на произвольной, конвенциональной смежности. Таким образом, структура символов и индексов предполагает отношения смежности, а сущность иконических знаков составляет сходство с изображаемым объектом. Никакое семантическое отношение не может быть полностью иконическим – иначе произойдет совпадение с оригиналом.

Для языка наиболее характерна диаграмматичность. В естественном языке иконичность имеет относительный характер (абсолютной она может быть только при конструировании искусственного языка), причем иконичность имеет глубокие нейробиологические, когнитивные и коммуникативные основания. Семиологическая база иконичности в языке – это диаграммное отражение некоторого аспекта структуры реального мира в структуре языка. На уровне словообразования протяженность знака отражает иконически его семантическую сложность (ср.

60