Морфологические категории антропоцентрический и лингвокультурологический аспекты интерпретации

5.2. Грамматика и дискурс

Наиболее распространенной является трактовка дискурса как текста в событийном аспекте – текста, погруженного в социокультурный контекст, т.е. в реальную жизнь (что иногда выражается формулой: дискурс = текст + контекст) (см.: [Трошина, 2004: 109]). Е.И. Шейгал представляет более усложненную формулу: дискурс = подъязык + текст + контекст (акцентируя внимание на том, что дискурс оказывается предельно широким понятием, охватывающим как языковую систему в той ее части, которая специфически ориентирована на обслуживание данного участка коммуникации, и равно охватывающей речевую деятельность в совокупности всех лингвистических и экстралингвистических факторов) [Шейгал, 2004: 16]. Ср. еще более детальную формулу: дискурс = текст + интерактивность + ситуативный контекст + культурный контекст [Виноградов, 1996: 139], которая также соотносится с общей идеей ‘текст в ситуации общения’. Дискурс соотносят с понятием «возможных миров»: дискурс – это, прежде всего совокупность текстов, за которой встает особая грамматика, особый лексикон, особые правила словоупотребления и синтаксиса, особая семантика, – в конечном счете, особый мир. В мире дискурса действуют свои правила истинности, свой этикет. Это возможный (альтернативный) мир [Степанов, 1995: 44–45].

Как пишет М.Л. Макаров в книге со знаменательным названием – «Основы теории дискурса», «само определение такой категории, как дискурс, уже предполагает некоторую идеологическую ориентацию, собственную точку зрения на изучение языка и языкового общения» [Макаров, 2003]. Указанный автор пишет о дискурс-анализе как о широком и перспективном направлении не только в языкознании, но и в целом комплексе социальных наук, связанных с языковым общением.

Грамматическая категория, будучи совокупностью противопоставленных и взаимоисключающих и в то же время объединенных тождественным значением форм, функционирует как динамичная оппозиция. Именно противоречивость оппозиции «порождает скрытую в ней динамичность» [Штелинг, 1978: 18].

В.А. Плунгян отмечает, что «открытие дискурса как одного из приоритетных объектов науки о языке и понимание того, что грамматические категории, помимо синтаксических и семантических, могут выполнять также и дискурсивные функции, – два, вообще говоря, независимых процесса, происходивших в лингвистике на протяжении второй половины ХХ века» [Плунгян, 2008: 9]. Дискурсивные исследования, при всем их разнообразии, в большинстве своем не касаются прямо проблем использования морфологических категорий для выражения специфичес-

161

Глава 5. Креативность морфологических категорий в дискурсе

ких дискурсивных отношений. Внимание к этому аспекту морфологической проблематики возникло раньше – до собственно дискурсивных исследований. Существует достаточно длительная традиция так называемых «текстовых функций» грамматических форм (см. работу В.В. Виноградова 1936 г. о языке «Пиковой дамы» А. Пушкина).

Граммема считается дискурсивной (= имеющей дискурсивную функцию), если в правилах употребления содержится отсылка к специфическому типу дискурса, специфическому типу дискурсивного фрагмента или к специфическому дискурсивному отношению между такими фрагментами. Языки могут существенно различаться в зависимости от того, какое место занимают дискурсивные правила употребления граммем: в дискурсивно ориентированных грамматических системах удельный вес правил такого рода очень велик. Системы указанного типа характерны, например, для языков Тихоокеанского ареала [Плунгян, 2008: 15–24]. Вообще появление дискурсивно ориентированных правил является тенденцией эволюции грамматических категорий от чисто номинативной неоднородности к неоднородности, обусловленной дискурсивными факторами.

Именно в дискурсе раскрывается креативный потенциал морфологической категории. Так, мощные креативные свойства справедливо приписывают грамматическому числу. Ср.: «Через грамматическую категорию числа можно получить представление о характере носителей языка, о самосознании общества, о его способе видения окружающего мира, о культуре народа и его истории» [Мингазова, 2004: 12]. В работе: [Ли, 2002: 125–130] коммуникативные факторы внешнего контекста (предопределяющие семантическое содержание числовой формы) сводятся

кследующим:

1)просодическое оформление числовой формы;

2)интонационная характеристика предложения, в котором использована анализируемая числовая форма;

3)актуальное членение предложения;

4)коммуникативный регистр речи (репродуктивный, информативный, генеративный, волюнтативный, реактивный);

5)тип речевого жанра и дискурса в целом;

6)паралингвистические факторы.

Как известно, интенция – это намерение сделать нечто, а речевая интенция – это намерение совершить речевое действие. Понятия интенции и интенциональности лежат в основе теории речевых актов. Именно коммуникативные интенции определяют весь процесс интеракции.

162

5.2. Грамматика и дискурс

Концепция интенциональности в грамматике была разработана А.В. Бондарко (1994, 1996, 2002); под интенциональностью в грамматике имеется в виду связь семантических функций грамматических форм с намерениями говорящего, с коммуникативной целью высказывания и текста; интенциональность грамматической формы понимается как ее способность становиться одним из элементов, актуализирующих общий смысл речемыслительной деятельности. Если при неинтенциональном использовании облигаторная грамматическая форма выполняет лишь функцию фона, то при интенциональном появляется возможность задержаться мысли на том, по чему принято было лишь скользить, – на семантическом содержании грамматической категории. «…Язык, как живая, пульсирующая сущность, рассеян в человецех, каждый из которых, не вмещая в себя его полностью, владеет лишь определенным его фрагментом… Образно говоря, приходя в этот мир, человек как бы получает язык напрокат и пользуется им как орудием мышления, средством общения и хранилищем культурно-исторических традиций народа. Закончив же свой жизненный путь, человек возвращает язык обществу, но возвращает его несколько иным. Таким образом, язык как социально-этническое явление отдельными своими частями постоянно “процеживается”через всех говорящих на нем людей, что, собственно говоря, и позволяет ему развиваться» [Морковкин, 1988: 132].

Усвоенные грамматические категории сами становятся источником дальнейшей мысли, что нередко именуется как лингвокреативные свойства или эстетический потенциал морфологических категорий. Как писал Ш. Балли, «человек никогда не относился к языку совершенно пассивно; одни только младограмматики популяризировали идею совершенно бессознательного отношения человека к языку. Чем больше прогрессирует и облагораживается цивилизация, тем больше подвергается язык обработке и обдуманным изменениям. Ранее этим занимался узкий избранный круг представителей интеллигенции и “высшего общества”; тон задавали писатели, академии или двор. Теперь же за это дело берутся все, правильный язык демократизируется; престиж и авторитет перестали быть единственными рычагами живой речи» [Балли, 1955: 395].

Своеобразие грамматических категорий в различных языках обусловлено соотношением категориального значения, семантических функций и морфологических форм. Значение заложено в самой грамматической оппозиции (хотя даже установление общего значения той или иной грамматической категории представляет значительные трудности в связи с различным пониманием соотношения номинативного и синтак-

163

Глава 5. Креативность морфологических категорий в дискурсе

сического элементов в содержании конкретной грамматической категории). Категориальным значением предопределяются функциональные возможности морфологических форм и их сочетаемостные свойства, триаду «значение – функция – форма» возглавляет значение [Золотова, 2005: 43]. По мысли А.В. Бондарко, наиболее интенциональны категории, охватываемые понятием предикативности (модальности, темпоральности, временной локализованности, персональности и т.п.) [Бондарко, 2002: 156]. Н.Н. Болдырев, Е.С. Кубрякова и Е.С. Петрухина в рецензии на монографию А.В. Бондарко сделали такое важное уточнение: «…вряд ли можно согласиться с тем, что “интенциональность может рассматриваться как свойство языковых значений разных типов – как лексических, так и грамматических”. Кажется, скорее, что интенциональность – это не столько свойство говорящего, при учете которого можно понять выбор им той или иной языковой формы, единицы или конструкции. Это конструирующая черта языковой способности человека, позволяющая ему согласовать используемые или вновь создаваемые формы с собственными намерениями, установками и, конечно, знаниями (в том числе и знаниями конвенциональных значений используемых форм и допустимых пределов их варьирования)» [Болдырев, 2004: 111]. То есть исследование интенциональных грамматических форм невозможно без учета фактора человека как активного субъекта познания, обладающего индивидуальным и социальным опытом, системой знаний о мире и репрезентирующего эти знания в языковых формах, в том числе и морфологических. Известны три признака интенциональности грамматической формы: акцентирование номинативного содержания соответствующей категории, связанность семантической функции грамматической формы с коммуникативными целями речемыслительной деятельности и способность содержания, выражаемого данной формой, быть одним из актуальных элементов общего смысла.

Интенциональное и облигаторное (стандартное) использование грамматической формы не всегда могут быть однозначно истолкованы как таковые, и именно в этом кроется источник различных толкований текстов и их фрагментов. Ср., как прокомментирован диаконом А. Кураевым фрагмент из романа М. Булгакова «Мастер и Маргарита» (– Боги, боги, – начнет шептать Иван Николаевич, прячась за решеткой и не сводя разгорающихся глаз с таинственного неизвестного. – Вот еще одна жертва луны <…> – Лжет он, лжет! Боги, как он лжет! – бормочет, уходя от решетки, Иван Николаевич):

164

5.2. Грамматика и дискурс

«Вот и Бездомный застрял где-то посредине между чернокнижием (именно с ним в романе ассоциируются подвалы дома Пашкова) и воинствующим атеизмом, взрывающим храмы. Религиозная жизнь Понырева сводится к воздыханиям “боги, боги”, весьма странным как для уст русского интеллигента, воспитанного в традиции христианского и философского монотеизма, так и для речи атеиста» (А. Кураев «“Мастер и Маргарита”: за Христа или против?»).

Т.А. Гридина (1996) пишет о лингвокреативном мышлении, которое, помимо стандартного, стереотипного способа общения, обеспечивает и индивидуальный, творческий подход, при котором происходит выдвижение на первый план акта выражения. Лингвокреативное, или интенциональное, использование грамматических форм имеет свои отличия. Так, использование в одной речевой цепи двух или более частных грамматических форм, представляющих одну категорию, всегда бывает следствием их интенционального употребления с целью создания экспрессивности всего высказывания. Грамматическая категория является единицей языка как определенной системы (кода), а не единицей речевого отрезка. Поэтому грамматическая категория соотнесена прежде всего с парадигматической осью, она представляет собой определенную модельпостроение, которая отражает факты речи. Каждый раз для адекватного выражения смысла мы выбираем одну из форм (используем ее на оси селекции). Селекция и комбинаторика представляют собой основные операции, используемые в речевом поведении. Однако возможен «перевод с оси селекции на ось комбинаторики». Поэтическая функция проецирует принцип эквивалентности с оси селекции на ось комбинаторики. При одновременном употреблении всех (или некоторых) членов оппозиции грамматических категорий возникают добавочные значения, чаще всего – значение интенсивности [Самигулина, 1997: 5]. Ср.:

И вот эту новизну, весь этот ворох новизн – огромную, уже не вмещающую папку – Белый вдруг потерял (М. Цветаева «Пленный дух»).

Macri tightened her shot on the man now climbing the scaffolding. “He’s a little well dressed to be playing Spiderman if you ask me.”

“And who’s Ms. Spidey?” (D. Brown “Angels & demons”).

Я вдруг вспомнил опять восторженно-иступленное лицо Будды и его руки, поднятые вверх. Может быть, он видел перед собой ту нирвану, к которой мы были ближе, чем это нам казалось, которую мы принимали как должное, которой мы даже хотели, к которой мы, в глубине нашего сознания, даже стремились.

165

Глава 5. Креативность морфологических категорий в дискурсе

«Которой мы хотели». Поставим единственное число вместо множественного: «которой я хотел» (Г. Газданов «Возвращение Будды»).

Рассмотрим подробнее непредикативные категории – рода и числа, их дискурсивные возможности в передаче интенций адресата.

5.2.1. Грамматический род

Стилистические и прагматические созначения морфологические формы приобретают в дискурсе при наличии вариантности: если есть возможность выбора грамматической формы для передачи сходного содержания, то варианты неизбежно приобретают особые оттенки в семантическом содержании, поскольку простая дублетность в грамматике (и вообще в языке) бесперспективна. Конечно, вариантность может быть просто проявлением динамики грамматической системы. Так, для русского языка ХVIII – первой половины XIX в. была характерна так называемая «родовая синонимия»: погонь – погоня (В погонь ли за полком? (А. Грибоедов «Горе от ума»)); подмес – подмесь, облако – облак (форму мужского рода использовали Ломоносов, Херасков). В работе [Шамина, 1971] указывается более 500 таких пар (в том числе – извлеченных из словаря В.И. Даля, т.е. диалектных, «областнических»). ХVIII век – период наиболее интенсивного распада родовой синонимии, который окончательно завершился к середине XIX в. В современном русском языке родовая синонимия осознается как наиболее архаичный тип синонимических отношений (и это служит еще одним доказательством мощной жизнеспособности категории рода).

Родовая вариантность переместилась в иную сферу – в область антропонимных (нарицательных) наименований, и сегодня можно говорить о том, что это одна из самых «сильных зон вариантности в грамматике», а значит, это явление может выполнять текстообразующие и дискурсивные функции.

Не нужно, однако, думать, что такая вариантность есть примета только современного языка, его новейшее свойство. Дело в том, что в русском языке многие парные корреляты женского рода для наименований лиц по профессии появились не менее двух столетий назад, но они попрежнему производят ощущение новизны, поскольку по-прежнему находятся на периферии и оказываются востребованными языком только для определенных стилистических (эстетических) целей.

В ряде языков женские корреляты к мужским наименованиям человека по профессии, роду занятий и т.п. регулярны, а потому лишены кон-

166

5.2. Грамматика и дискурс

нотационных созначений. Суффиксальные образования в украинском языке делятся на нейтральные: авторка, агiтаторка, агрономка, адмiнистраторка, акомпанiаторка, бригадирка, гримерка, декламаторка и разговорные: бухгалтерка, директорка, iнженерка, командирка, лекторка, мiлiцiонерка, органiзаторка (см. об этом: [Озерова, 1988: 35–37]).

Врусском языке иначе. Г.В. Бортник упоминает о случаях из современной судебной практики, когда депутаты-женщины обращались в суды с исковыми заявлениями, где претензии были, наоборот, к феминным обозначениям: слова «депутатка» и «избранница», используемые в СМИ, они расценивали как оскорбительные [Бортник, 2001: 52]. В то же время, по свидетельству В.В. Колесова (правда, не подтвержденному конкретными языковыми фактами), русские женщины любят словообразовательные варианты типа докторша, докторка, докторица [Колесов, 2004: 221]. В русском языке даже корреляты, в равной мере узуальные и нормативные, различны по своим прагматическим возможностям. Ср.: Начнем с того, что наш Преподаватель – это на самом деле преподавательница, так как, по полученным данным, в нашей профессии на 93 женщин приходится только 7 мужчин (речь идет о статистических исследованиях, конкретнее – о гендерных характеристиках преподавателей английского языка в вузах) (цит. по: [Астен, 2003: 187]).

Новые наименования профессий, многие из которых относятся к категории модных и престижных, сохраняют традиционные свойства гендерного конструкта: наименования мужского рода нейтральны или передают положительную прагматику, женские корреляты от многих единиц образуются с трудом, а те, которые все-таки функционируют, прагматичны, причем, как правило, связаны с пейоративной прагматикой.

Вхудожественной речи имена мужского рода, выбранные автором для называния женщин, обязательно заключают в себе оценку и оказываются словно бы безразличными к категории рода-пола. Игровым целям служит обратное словообразование: примадон, гейш, обезьян, золушок, куртизан и т.п. (см. иллюстративный материал в работе: [Ильясова, 2002: 202]).

Наименование женщин по воинскому званию, конечно, осуществляется с помощью маскулинных обозначений: лейтенант, капитан, полковник. Однако в художественном тексте возможно использование женского коррелята. Ср. наименование лейтенантка в романе А.И. Солженицына «В круге первом»:

Девушки-лейтенантки КГБ застенчиво сторонились его. Лейтенант написал записку и передал ее Тоне, татарочке из акус-

тической, тоже лейтенантке.

167

Глава 5. Креативность морфологических категорий в дискурсе

Как считает Н.М. Зарецкая, такое употребление связано с намерением писателя уйти от одного из характерных свойств тоталитарного дискурса – нивелировки людей [Зарецкая, 2001: 15]. Действительно, в данных примерах незаметно ярких прагматических созначений (например – пейоративных), и реализуется, скорее, только номинативная точность. Ср. пример, где женский коррелят прагматически нагружен:

Но кружок не спрячешь от завуча (едкая женщина преподает обществоведение). От той пошло в районе, приехала инструкторша из методкабинета, села, как жаба, на заседании кружка… А вывод жабы был: довольно пережевывать классику! (А. Солженицын «Настенька»).

Нормативный (в системе и узусе) вариант (инструктор) здесь малопригоден, поскольку он не коррелирует с другими пейоративами, содержащимися в тексте (жаба). Ясно, что здесь вступает в силу иная норма – контекстуальная, т.е. «норма – не абстрактное долженствование, а творящие силы языковой жизни, преодолевающие разноречие языка, объединяющие и централизующие словесно-идеологическое мышление» [Бахтин, 1975: 84]. Ср. также:

В тридцать лет останутся только ноги, в сорок – глаза, в сорок пять – уплывет талия, в пятьдесят всплывут отдельные авторши отдельных женских детективов, в пятьдесят пять – борцы за присутствие женщин в политике, а в шестьдесят исчезнут все (М. Жванецкий «Исчезновение»).

Но похоже, что скоро мне снова запретят въезд на Украину. Кто меня дернул за язык сказать во время концерта в уже обновленной после оранжевой революции стране про украинскую лидершу Тимошенко: «Эта бледная с косой за Ющенко еще придет!»? Правда, я до сих пор уверен, что это не шутка, а предсказание! (М. Задорнов «Язычник эры Водолея»).

Характерно, что выбор суффиксального коррелята в переводном тексте может привнести прагматический оттенок значения, отсутствующий в оригинальном тексте. Ср.:

In London, a BBC technician ejected a video cassette from a satellite receiver unit and dashed across the control room fl oor. She burst into the office of the editor-in-chief, slammed the video into his VCR, and pressed play (D. Brown “Angels & Demons”).

А в Лондоне тем временем дежурная редакторша выхватила из приемника спутниковой связи записанную кассету, промчалась через аппаратную, ворвалась в кабинет главного редактора, вставила кассету в видеомагнитофон и, ни слова не говоря, нажала кнопку воспроизведения (пер. Г.Б. Косова).

168

5.2. Грамматика и дискурс

Яркую пейоративную прагматику имеют девиантные образования:

Валерия Ильинична Новодворская – борец сумо с режимом, отцыха русской демократии, женщина-пикет (пример из работы: [Мелихова, 2008: 82].

Окказиональные родовые корреляты к антропонимам – одна из характерных примет идиостиля В. Маяковского; ср. дериваты, содержащиеся в «Словаре неологизмов В.В. Маяковского», составленном Н.П. Колесниковым: ангелица (женщина-ангел); бриллиантщица (обладательница бриллиантов); будочница (женщина, выполняющая сторожевую службу и живущая в железнодорожной будке); вруниха (лгунья); дискоболша (метательница диска); калекша (женщина-калека); каталожница; кокетница (женщина, которая любит кокетничать); комплиментщица; кондуктрисса (женщина-кондуктор); королиха (жена короля); красногвардейка (женщина – боец Красной гвардии); маникюрщица; миноносица (женское соответствие к миноносец); младожена (женщина, недавно вышедшая замуж); нянь; обложечница (специалистка по художественному оформлению книжных обложек); секундантша; трафаретчица; фактовичка

(жен. к фактовик – приверженец литературы факта, документальности); фланерка (женщина-фланер); читаха (женщина-читатель); юбконосица (носящая юбку женщина).

Ср. современное окказиональное1 образование авиатриса, -ы:

О клубе «Авиатриса» стоит сказать особо (Советская Россия. 2009. 7 мая).

Но если парные корреляты от наименований лиц по профессии об-

разуются достаточно регулярно (хотя степень узуальности таких форм различается весьма существенно), то базовые слова (человек) нередко остаются вне этого процесса, а грамматический мужской род, примененный по отношению к лицам женского пола, оказывается источником тонких семантических эффектов, в частности – эффекта «обманутого ожидания». Ср.:

Я не буду говорить через переводчиков, сидеть за штурвалом и дышать кислородом.

К моему мнению не будет прислушиваться больше одного человека. Да и эта одна начинает иметь свое (М. Жванецкий «Портрет»). Грамматический род нередко становится основой как общеязыко-

вых, так и контекстных персонификаций, опирающихся на метаязыко-

1 Интересно, что окказионализм используется в качестве названия клуба, созданного прославленными летчицами Галиной Корчугановой, Мариной Попович, Валентиной Котляр, – «Авиатриса».

169

Глава 5. Креативность морфологических категорий в дискурсе

вые (автономные) значения. Созданные самой языковой системой отношения внутри единиц образуют вторичный понятийный слой, который не имеет прямого отношения к действительному миру вещей. Понятие автономного значения восходит к идеям Р. Карнапа об «автонимической речи», которые затем были развиты Р. Якобсоном. Сущность автономного значения можно определить с помощью двух дефиниций:

1.Лес – большое пространство, покрытое деревьями.

2.Лес – односложное слово.

М. Осман отмечает, что поскольку мы имеем дело с настоящими дефинициями, левая сторона рассмотренных определений обладает в обоих случаях статусом значения [Осман, 1990: 11–12]. То, что не имеет значения, не может быть объектом дефиниции. При этом возможность понимания термина «значение» в отмеченных случаях принципиально различна. Если в первом примере лес можно рассматривать как некое А (звуковой комплекс), способное вызвать в нашем воображении некое В («пространство, покрытое деревьями») в отсутствие этого В, то по отношению ко второму примеру такое понимание лишено смысла. Звуковой комплекс лес не может вызвать представление об односложном слове в отсутствие односложного слова хотя бы потому, что сам этот комплекс односложен и присутствует.

Различие первого и второго типов значений проявляется при переводе этих предложений: первое поддается буквальному переводу, второе – нет (например, в английском слово forest – двусложное). Суть дела состоит в том, что в первом случае мы говорим и думаем об окружающей нас внеязыковой действительности, во втором же предмет нашей речи и наших мыслей – это сам язык, языковая реальность. И какими бы неравноправными ни казались эти два случая, в принципе они оба отражают объективную реальность, поэтому термин значения должен употребляться и употребляется по отношению к обоим случаям.

Поскольку оба эти значения – реальность, звуковой комплекс может, во-первых, вызывать в воображении и замещать в сознании предмет действительности, а во-вторых – вызывать ассоциации, связанные с самим звуковым комплексом.

Первый тип значения – фиксированное, второй – автономное. Фиксированное значение становится фактом языка в силу исторически сложившейся, а потому нерасторжимой связи между звуковым (графическим) комплексом и элементами внеязыковой действительности.

Второй тип значения, или автономное значение, – это способность звукового (графического) комплекса вызывать в сознании любой фено-

170