Методология анализа метаморфозов социально-исторического процесса. Монография

При таком подходе не замечают, что снисходят и по существу третируют специфические особенности тех общественных организмов, которым принадлежат эти произведения «искусства», развитием которых они были положены. Да и как преодолеть ставшие сакральными фразы о «вечном искусстве», об «извечном стремлении человека к красоте», о «служении прекрасному». Вот, например, писатель В. Солоухин пишет: «Человеку свойственны две великие потребности: общение с душой другого человека, других людей, и общение с небом. Первая из них с самого начала нашла себе выражение в разных формах искусства, вторая – в разнообразных (сейчас их на земле около тысячи) религиях» [65, с. 166].

Вот почему Энгельс в уже рассмотренном нами письме к Мерингу, обращая внимание на «старую историю» с формой, находит нужным применить по отношению к формам сознания то же слово «ослепляет», которое Маркс применяет по отношению к денежной форме стоимости. «Эта видимость самостоятельной истории форм государственного устройства, правовых систем, идеологических представлений в любой области прежде всего и ослепляет большинство людей» [83, с. 83] (подчеркнуто нами. – Ã. Ï.). И сознание при таком ослеплении формой берется, как и стоимость, лишь со стороны содержания.

Итак, если отвлечение, абстрагирование от формы происходит потому, что форма, в силу изложенных причин, рассматривается как «готовый результат», как естественная и потому «ослепляющая», то исследуется, прежде всего, содержание предмета, и буржуазная классическая политэкономия идя по этому пути добилась определенных успехов, ибо «анализировала – хотя и недостаточ- но – стоимость и величину стоимости и раскрыла скрытое и этих формах содержание» [39, с. 90]. Однако с другой стороны – со стороны формы – «формулы, на которых лежит печать принадлежности к такой общественной формации, где процесс производства господствует над людьми, а не человек над процессом производства, – эти формулы представляются ее буржуазному сознанию чем-то само собою разумеющимися, настолько же естественным и необходимым, как сам производительный труд. Добуржуазные формы общественного производственного организма третируются ею поэтому в том же духе, как дохристианские религии отцами церкви» [39, с. 91].

81

Результатом такого «абстрагирования» от различий формы является неисторический подход к формам «естественным» для других общественных организмов, положенным собственным развитием этих организмов. Эти формы рассматриваются или как неистинные, несозревшие, «зачатки», «примитивные» и т. п., или же не долго думая отождествляются с теми, которые кажутся «естественными» для данного общества... Поэтому необходимо привести здесь еще одну формулировку Маркса: «В той мере, в какой буржуазная политическая экономия целиком не отождествляет себя на мифологический манер с экономикой минувших времен, ее критика прежних общественных форм, особенно феодализма, с которым ей еще непосредственно приходилось бороться, походила на ту критику, с которой христианство выступает против язычества или протестантизм – против католицизма» [46, с. 43].

Однако кроме того, что такое понимание формообразования не позволяет понять конкретно-исторические формы предшествующих общественных организмов, в таком случае нельзя понять и современные, кажущиеся «естественными» формы в их специфичности. «Форма стоимости продукта труда, – пишет Маркс, – есть самая абстрактная и в то же время наиболее общая форма буржуазного способа производства, который именно ею характеризуется исторически. Если же рассматривать буржуазный способ производства как вечную естественную форму общественного производства, то неизбежно останутся незамеченными и специфические особенности формы стоимости, следовательно особенности формы товара, а в дальнейшем развитии – формы денег, формы капитала и т. д.» [39, с. 91].

Есть и другая сторона у такого способа понимания формы, и эту сторону также рассматривает логика Маркса. Другая сторона представлена вульгарной политэкономией.

Если классическая политэкономия проходит «сквозь» форму и исследует содержание, субстанцию стоимости, не выясняя того, как субстанция полагает свои исторические различия формы, то вульгарная политэкономия, наоборот, рассматривает лишь форму, не доходя до содержания вообще. Форма здесь берется с ее внешней стороны, поверхностно, не субстанционально. По словам Маркса, вульгарная политэкономия «...в стоимости видит лишь обществен-

82

ную форму или, лучше сказать, лишенный всякой субстанции отблеск формы» [39, с. 91] (подчеркнуто нами. – Ã. Ï.).

Чтобы еще больше прояснить эту логику подхода к форме, процитируем Гегеля. «Всеобщее органическое свойство может становиться вещью органической системы и иметь в ней свой оформленный отпечаток» [13, с. 144]. Вот эти-то «отблески формы», «оформленные отпечатки» или, как сейчас говорят постмодернисты, симулякры и классифицирует вульгарная политэкономия, не исследуя, не замечая даже движения самой «органической субстанции» (Гегель), которая эти отпечатки оставила. Форма здесь берется как бессодержательная и самодовлеющая, на вульгарно-феномено- логическом уровне. На таком же уровне исследовала мышление формальная логика.

Вместо того, чтобы изучать содержательные формы мышления, как того требует само ее название, формальная логика, как это ни парадоксально, изучала не их, а лишь схемы соединения уже готовых терминов, обозначающих общие представления. И только Гегель, провозгласив совпадение логики с метафизикой, впервые исследует содержательную форму, а не ее внешние отблески. «Стоит ли удивляться, – писал Маркс, – что экономисты, всецело поглощенные вещественной стороной дела, проглядели формальный состав относительного выражения стоимости, если профессиональные логики до Гегеля упускали из виду состав фигур суждения и заключения» [22, с. 129]. Вот почему Маркс считает необходимым «раз навсегда» выделить и дать убийственную характеристику вульгарной политэкономии. «В противоположность ей (классической политэкономии. – Ã. Ï.) вульгарная политическая экономия толчется лишь в области внешних, кажущихся зависимостей, все снова и снова пережевывает материал, давно уже разработанный научной политической экономией, с целью дать приемлемое для буржуазии толкование, так сказать, наиболее грубых явлений экономической жизни и приспособить их к домашнему обиходу буржуа. В остальном она ограничивается тем, что педантски систематизирует затасканные и самодовольные представления буржуазных деятелей производства о их собственном мире как лучшем из миров и объявляет эти представления вечными истинами» [39, с. 91].

83

Как видим, «старая история» с формой действительно очень сложна и не даром даже такой диалектик как Энгельс именно в этом пункте не стыдился признать, что допускал ошибки и считает своим долгом предупредить всех о «коварстве» проблемы исследования содержательной формы.

Сложность здесь не только в том, чтобы не поддаться «слепящему» воздействию уже готовых форм, кажущихся в силу этого такими «естественными», а, прежде всего в том, чтобы понять эту «слепящую» форму как результат целого ряда исторических метаморфозов, чтобы проследить генезис этой формы, то самое «какими путями идет образование...», о котором говорит Энгельс

âсвоем письме.

Âанализе формы стоимости Маркс и дает логический образец того, как нужно исследовать содержательную форму предмета, не начиная с готовой «ослепительной» формы, а, выясняя, «какими путями» она возникает, прослеживал те исторические метаморфозы, которые привели к ее появлению. Поэтому, отвлекшись сначала от формы стоимости и выявив субстанцию стоимости, ее противоречи- вый, двойственный характер, Маркс теперь, исходя из выявленного основания, возвращается к форме. «Но если мы припомним, что товары обладают стоимостью лишь постольку, поскольку они суть выражение одного и того же общественного единства – человече- ского труда, что их стоимость имеет поэтому чисто общественный характер, то для нас станет само собой понятным, что и проявляться она может лишь в общественном отношении одного товара к другому. В самом деле мы исходим из меновой стоимости, или менового отношения товаров, чтобы напасть на след скрывающейся

âних стоимости. Мы должны возвратиться теперь к этой форме проявления стоимости» [39, с. 56–57].

Однако Маркс, исходя из найденного основания, возвращается не прямо к «ослепительной» форме стоимости – денежной форме. «Нам предстоит здесь – пишет Маркс, – совершить то, чего буржуазная политическая экономия даже и не пыталась сделать, – именно показать происхождение этой денежной формы, т. е. проследить развитие выражения стоимости, заключающегося

âстоимостном отношении товаров, от простейшего, едва заметного образа и вплоть до ослепительной денежной формы. Вместе с тем исчезнет и загадочность денег» [39, с. 57].

84

Таким образом, исследование должно начинаться с отвлечения от готовой развитой формы не в смысле отвлечения признаков, критериев, не в смысле отвлечения от формы вообще и исследования содержания, а в том смысле, что должна быть найдена простейшая форма, генетически связанная с фиксируемой post festum готовой, «ослепительной» формой. Эта простейшая форма и должна быть, прежде всего, понята, выведена из основания. Вот почему «тайна всякой формы стоимости заключена в этой простой форме стоимости. Ее анализ и представляет поэтому главную трудность» [39, с. 57]. Трудность же эта «...состоит не в том, чтобы понять, что деньги – товар, а в том, чтобы выяснить, как или почему товар становится деньгами» [39, с. 102]. Поэтому, дав тщательный анализ простой, единичной èëè случайной формы стоимости, Маркс пишет о том, что «уже с первого взгляда очевидна недостаточность простой формы стоимости, этой зародышевой формы, которая лишь пройдя ряд метаморфозов, дозревает до формы цены» [39, с. 71] и прослеживает эти метаморфозы.

Однако может возникнуть вопрос о том, какое отношение имеет генезис, метаморфозы формы стоимости к формам общественного сознания? И самом деле, в современном обществе имеется ряд одновременно существующих форм общественного сознании. Нужно их изучить. Нужно отличить их друг от друга при помощи определенных критериев и показать их связь с базисом и друг с другом. Что касается генезиса, то разве не сведены они все к генетическому единству – деятельности? Говорится же о «примитивном» искусстве, о «зачатках» науки, о мифе как «синкретической» форме сознания, в которой в неразвитом виде уже можно найти все формы сознания.

В том-то и дело, что при таком понимании простоты формы возникновение того же искусства будет выглядеть как чудо, ибо «разве чудо перестанет быть чудом от того, что предстанет как несчетное множество чудес, пусть «совсем маленьких»?.. Категория постепенности никак не заменяет категорию причинности» [55, с. 52].

Для того чтобы выявить механизм детерминации возникновения и развития форм общественного сознания, нам нужно попытаться отвлечься от формы таким образом, чтобы в результате получилось не «знание» вообще, не целый набор признаков и крите-

85

ðèåâ, à простая форма, которая была бы, во-первых, объективной, «практически истинной» абстракцией, а во-вторых, по отношению к которой найденное Марксом материалистическое основание общественного развития выступало бы еще как формальное основание. Эта простая форма должна еще находиться в непосредственном, континуальном единстве с этим основанием, с необходимостью выталкиваться движением этого общественного основания, являясь тем самым с самого начала насквозь социальной, общественной, порожденной развитием самого общественного основания.

В этом отношении анализ марксова рассмотрения формы стоимости и товарного фетишизма имеет самое непосредственное отношение к выясняемому нами вопросу. Именно в ходе этого анализа Маркс открывает (открывает даже не то слово; выводит с железной необходимостью из основания) простейшие формы сознания, которые он называет «общественно значимыми», «объективными мыслительными формами».

Эти-то «объективные мыслительные формы» и являются теми простейшими формами, с которых начинается каждая историче- ски конкретная духовная формация, и заслуга Маркса в области исследования форм сознания состоит, прежде всего, в открытии этих форм. Каждая исторически-конкретная форма материального производства выступает первоначально как формальное основание порождаемой ею духовной формации именно в этих «объективных мыслительных формах», которые еще непосредственно вплетены в саму материальную деятельность и вместе с нею составляют континуум определенной мощности. Поэтому-то и представляется необходимым рассмотреть процесс открытия Марксом этих простых форм общественного сознания в процессе анализа формы стоимости и ту методологическую роль, которую играет здесь категория «форма». Анализ формы стоимости лучше всего демонстрирует углубление и развитие Марксом категории «форма».

§ 2. Методология исследования форм общественного бытия и ее значение для изучения форм общественного сознания

Прежде чем исследовать «объективные мыслительные формы», по отношению к которым отношения бытия выступают как

86

формальное основание, нужно рассмотреть само это основание с точки зрения категории «содержательная форма». Это необходимо сделать еще и потому, что, приступая к исследованию современного ему капиталистического общества, Маркс столкнулся с ситуацией, логически напоминающей ту, которая была зафиксирована нами при рассмотрении одновременно существующих форм общественного сознания.

Если исходить из той логики, которая на основании чисто формального сходства относит палеолитические наскальные изображения к искусству, в лучшем случае делая оговорку, что это «примитивное» искусство, что это «зачатки» искусства, то необходимо признать, что в современном Марксу капиталистическом обществе наряду с капиталистической формой общественного бытия существовал ряд других форм, начиная от еще до конца не разложившейся общины и патриархальной семьи и кончая феодальной формой (а в США даже рабство). Однако Маркс вовсе не подходит

êэтим сосуществующим на первый взгляд формам таким образом, чтобы отвлечь, абстрагировать от них общие признаки и критерии. Мы уже видели его отношение к «так называемым всеобщим условиям всякого производства». «Изучение всеобщих функциональных качеств явлений у Маркса представляет собой обязательный элемент научного познания, однако это только «момент», предпосылка полного и истинного знания, но еще не само знание. Главное же в анализе общественных явлений он считал познание differentia specifica (характерных особенностей), изучение «специфической логики специфического предмета» [29, с. 101]. Поэтому рассмотреть найденное Марксом материалистическое основание истории с точки зрения категории «форма» необходимо еще и для того, чтобы выяснить, как же решает Маркс вопрос об этом, на первый взгляд, сосуществовании различных форм общественного бытия в одном и том же обществе и какие коррективы в связи с этим он вносит в гегелевское понимание категории «содержательная форма».

Как уже было показано, логика Гегеля не есть логика «специфического предмета». Отсюда и рассмотрение Гегелем сущности вообще, которая, выступая как основание и соотносясь лишь с самой собой, развивает свою форму как отрицательное отношение

êсебе самой. Отсюда и в понимании противоречия решающим является момент тождества, а не различия, и основание, которое

87

благодаря своей форме выступает как определенное, пройдя этапы зрелости формы, став полностью определенным и развернув свое содержание в форме как целостности, как формации, не взрывает форму в процессе дальнейшего развития содержания, а приходит

êспокойному тождеству с собой.

ÓМаркса же субъектом развития, активности является не сущность вообще. Субъект, который «должен постоянно витать перед нашим представлением как предпосылка», здесь общество как реальная целостность, как формация, и перед Марксом стоит сложнейшая задача: «найти такое основание общественных систем, которое бы вместе с тем вскрывало главный принцип развития общества, выделить такую «систему систем», которая объяснила бы взаимодействие и субординацию всех его «подсистем», найти реально действующую систему, функционирующую по законам единого целостного организма» [29, с. 128].

Где и как было найдено Марксом это основание общественной формации? В самом обществе как субъекте и его отношении лишь

êсамому себе как этого требует логика Гегеля? Но в таком случае придется предположить формы уже имеющиеся в самом субъекте, что сам Гегель и сделал. Однако таким путем не объяснить объективный процесс формообразования. Ведь для такого процесса необходимо постоянное преодоление субъектом сопротивления его активности и его возвращение в себя. «Если одно материальное образование, – пишет Е. Я. Режабек, – выступает как активное начало, а другое материальное образование становится полем приложения этой деятельности, то между ними складываются отношения субъекта и объекта. В рефлексивном процессе, в рефлексивной деятельности это отношение сугубо специфично. Здесь в ходе одного и того же движения совершается двуединый процесс видоизменения как субъекта, так и объекта... Взаимодействие субъекта с объектом опирается на присвоение субъектом положенного результата, чем и обеспечивается двуединый эффект: и саморазвития, и самоорганизации. В итоге протоформа трансформируется в органическую целостность более высокого порядка» [62, с. 31]. Таким «полем приложения» активности общества как субъекта всегда была природа, и основанием общественного развития, открытым Марксом, является материальное производство, ибо «единство человека с природой» всегда имело место в промышленности, видоизменяясь

88

в каждую эпоху в зависимости от большего или меньшего развития промышленности, точно так же, как и «борьба» человека с природой, приводящая к развитию его производительных сил на соответствующем базисе» [49, с. 39].

Однако если основанием общественного развития является материальное производство, предметно-преобразовательная деятельность, то именно отношения, складывающиеся в процессе производства, развивающаяся в процессе деятельности социальная связь выступают как форма производства, форма деятельности,

существенная, содержательная форма.

Подчеркнем тот момент, что форма здесь не просто отношение внутри основания, а отношение, развивающееся на основе отношения к более широкой системе – природе. Связь эта диалектична, и только единство отношения к природе и отношения деятельности дает содержательную форму общественного бытия как основания. «¾Определенное отношение к природе, обусловливается формой общества и, наоборот. ...Ограниченное отношение людей к природе обусловливает их ограниченное отношение друг к другу, а их ограниченное отношение друг к другу – их ограниченное отношение к природе¾» [49, с. 40].

Основание, таким образом, выступает как имеющее содержательную форму только в диалектическом единстве этих двух моментов. Если взять в основании только момент отношения к природе – производительные силы – то основание выступит как материя, лишенная формы, как бесформенная субстанция; если же, наоборот, выделить только момент социальной связи, то основание выступит как форма, лишенная материи.

Эту логику определения содержательной формы основания общественной экономической формации, разработанную в «Немецкой идеологии», Маркс применяет в работе уже над «Капиталом» при определении содержательной формы основания капиталистической общественной формации.

Осуществляя критику буржуазной политической экономии, Маркс столкнулся с вопросом о том, как определить капитал как исторически-конкретную форму общественного бытия.

С одним способом определения капитала, «когда говорят, что капитал есть накопленный труд», «есть орудие производства» и камень или дубинка дикаря, поскольку они опосредствуют его

89

отношение к природе, считают капиталом, мы уже сталкивались при рассмотрении категории «форма». Маркс четко определяет такой подход как проходящий мимо определений формы, как имеющий в виду «просто материю капитала».

«Если подобным образом абстрагироваться от определенной формы капитала и подчеркивать только содержание, в качестве которого капитал представляет собой необходимый момент всякого труда, то, разумеется, нет ничего легче, как доказать, что капитал есть необходимое условие всякого человеческого производства. Доказательство ведется здесь как раз путем абстрагирования от тех специфических определений, которые делают капитал моментом некоторой особо развитой исторической ступени человеческого производства. ...Капитал понимается здесь как вещь, а не как отношение» [22, ñ. 206].

С другой стороны, в буржуазной политической экономии Маркс выделяет попытки определить капитал формально, только как социальную связь, отвлекаясь, наоборот, от материи, содержания. «Когда, с другой стороны, говорят, что капитал есть сумма стоимостей, то это означает, что капитал есть сама себя воспроизводящая меновая стоимость» [46, с. 206]. Как будто бы формально все правильно: капитал определен как отношение меновой стоимости к самой себе, т. е. как форма. «Однако, – пишет далее Маркс, – формально меновая стоимость воспроизводится так же и в простом обращении. Хотя в этой дефиниции и сохранена та форма, благодаря которой меновая стоимость является исходной точкой капитала, но упущена связь с содержанием (эта связь для капитала, в отличие от простой меновой стоимости, небезразлична)» [46, с. 206–207]. Здесь, наоборот, капитал определяется как бессодержательная форма, и уже простое обращение, в таком случае, может формально считаться капиталом. Но в том-то и дело, что простое обращение «...представляет собой опосредствование заранее данных противоположных друг другу моментов. Оно само не создает этих моментов. Следовательно, обращение должно быть опосредствовано не только в каждом из своих моментов, но также и в своем целом, как совокупный процесс опосредствования» [46, с. 203] (подчеркнуто нами. – Ã. Ï.). Для того чтобы стать действительно содержательной формой общественного бытия, форма

90