Методология анализа метаморфозов социально-исторического процесса. Монография

которые составляют обе стороны – основания и основанного; таким образом, форма и содержание ñàìè суть одно и тоже тождество» [19, с. 86] (подчеркнуто нами. – Ã. Ï.).

Âформально определенном основании, таким образом, еще нет никакого содержательного развития формы. Определенное основание еще не определило себя реально, не положило развития своего содержания в реальных определениях формы. То, что представляется как различие формы, как основание и основанное на самом деле есть одна и та же форма, ибо основание и основанное имеют одно и то же содержание. Одно и то же содержание воспроизводится, «пробуксовывает» в движении одной и той же формы. Реального формообразования еще нет. Основание и основанное реально, по содержанию не отличаются друг от друга, и есть всего лишь отрицательное отношение одного и того же содержания к самому себе. Метаморфоз, т. е. взаимопревращеие содержания и формы, носит формальный характер, поскольку движение формы не наращивает содержания, оно остается одним и тем же в превращениях формы.

Таким образом, в формальном основании имеется следующее: «во-первых, то или иное определение содержание рассматривается

ñдвух сторон: поскольку оно положено как основание и поскольку оно положено как основанное. Само содержание безразлично к этой форме; в обоих случаях оно вообще лишь одно определение. Вовторых, само основание есть в такой же мере момент формы, как и положенное им; это их тождество по форме» [16, ñ. 85].

Âкачестве разновидности формального метаморфоза здесь следует упомянуть изучаемые геологией псевдомофозы. Явление это настолько интересное и яркое, что в свое время подвигло Шпенглера некритически перенести геологическое понятие псевдоморфозы на область взаимодействия и развития различных культур.

С точки зрения идеи метаморфоза как способа саморазвития содержательных форм органического типа, у истоков которой стоит Гете, и которая затем, как уже указывалось, разрабатывалась Шеллингом, Гегелем, Марксом, псевдоморфоза есть не что иное, как разновидность формальной метаморфозы – исходной, неразвитой фазы формообразования вообще. Гегель, как уже было показано, рассматривал эту фазу как формальное основание развития, характеризующееся чисто внешним, непосредственным

31

отношением взаимодействующих явлений. В органических целостностях это всего лишь момент, «пробегаемый» в процессе возникновения, опосредования, воспроизводства и развития предпосылок содержательной формы. В «чистом» же, обособленном виде, этот момент встречается в неорганической природе, когда отношения взаимодействующих явлений строятся по типу механизма, – в том универсальном значении категории «механизм», которое придала ей немецкая классическая философия. Не случайно само понятие псевдоморфозы Шпенглер заимствует из минералогии как раздела геологии, где оно обозначает образование «ложных кристаллов», внешние формы которых не отвечают структуре и содержанию образующего их минерала.

Однако вариативность и неоднозначность псевдоморфного сплетения и взаимопроникновения чужеродных форм и содержаний наблюдаются уже на геологическом уровне организации материи. Поэтому, как сообщается в «Большой советской энциклопедии», в современной минералогии выделяют такие типы псевдоморфности как псевдоморфозы превращения, или изменения, в которых сохраняется химическая связь между прежним минералом, за счет которого возникает ложная форма, и новым, который эту форму заполняет; параморфозы, в которых меняется лишь структура кристаллической решетки, но не изменяется состав; псевдоморфозы замещения, или вытеснения, в которых отсутствует видимая связь между химическим составом старых и новообразовавшихся минералов; псевдоморфозы заполнения, при которых пустая форма

старого минерала заполняется другим минералом; псевдоморфоза облекания, при которой один минерал внешне, в виде оболочки или корки окаймляет кристаллы другого; наконец, отрицательная псевдоморфоза в виде отпечатка кристалла одного минерала на другом. Несмотря на то, что сущность псевдоморфозы – чисто внешнее «переодевание» содержания минерала в форму чужого кристалла и образование в этой связи «ложного кристалла» – остается одной и той же, уже здесь, в рамках ложной формы, нас поражает вариативность взаимодействия, казалось бы, чуждых друг другу формы и содержания.

Представители классической немецкой философии, «заряженные» на диалектику, вероятно, не прошли бы мимо такого ветвящегося уже на уровне неорганической природы многообразия

32

видов взаимодействия формы и содержания. Но в их время геология еще не накопила достаточно материала в этой области. В начале же ХХ века выше обозначенные виды псевдоморфозов уже были

âосновном известны. Но Шпенглера интересует не диалектика степеней взаимопроникновения чуждых друг другу форм. Схема всемирной истории, обосновываемая им, не предполагает такого взаимопроникновения, поэтому из всех видов псевдоморфности он выбирает только наиболее примитивные и подходящие для его концепции – псевдоморфозы заполнения и псевдоморфозы облекания. Его интересуют только псевдоморфозы, которые получаются

âрезультате замещения одного минерала другим с сохранением внешней формы кристаллов предыдущего минерала или при последующем заполнении пустот, образовавшихся при выщелачивании минералов. Новый минерал как бы одевается в чужую «одежду». Чисто внешних примеров и аналогий подобных «переодеваний» можно найти во всемирной истории сколько угодно. Скажем, Петр Великий захотел облечь матушку Россию в «немецкий мундир», – чем не аналогия псевдоморфозы облекания, наблюдаемой

âмире минералов? Однако переносить понятие псевдоморфозы из мира неорганического непосредственно на развитие культуры можно только в том случае, если согласиться со Шпенглером, что заимствованные культурные формы – это «пустые формы чуждой жизни».

Между тем, уже Кант прекрасно показал специфику форм органических целостностей, состоящую в том, что здесь, в отли- чие от мира неорганического, – «целое служит части и каждая часть – целому» [28, с. 100]. Гегель, развивая эту мысль, подчеркивал, что в органическом каждый его момент «содержит в себе все остальные, будучи сам системой и целым» [20, с. 468]. С точки зрения этой традиции понимания органического, результатом социально исторического развития является образование содержательных форм культуры, в которых получают всеобщее, идеальное выражение определенные способы самодеятельности и общения. В силу этой содержательности их генезис при перенесении на чужую почву – это вовсе не механическое заполнение «пустых форм чуждой жизни» с заранее предсказуемым негативным для данной почвы результатом. Отломите веточку дерева и поставьте ее в воду. При определенных условиях она обнаружит свойства

33

того целого, от которого ее отщепили: начнет распускаться и регенерировать из себя корневую систему, посредством которой ее можно укоренить на другой почве, в другой экологической системе. И отношения ее с другими формами этой системы могут складываться самым различным образом: от неприятия и упорной борьбы за существование до таких, которые поэты характеризуют как «сроднясь в земле, сплетясь ветвями».

Еще более разнообразные и сложные варианты метаморфозов могут происходить в подобных ситуациях с формами культуры. Эти формы обнаруживают способность не только к внешнему подавлению и принуждению, но и к взаимному прорастанию, симбиозу, гибридизации, регенерации идеально свернутых в них определенных типов общения и т. д. В любом случае, мы имеем здесь дело с многовариантностью, непредсказуемостью развития форм культуры в реальном (лейбницевско-эйнштейновском) пространстве–времени всемирной истории.

Однако вернемся к рассмотрению этапов формообразовательного процесса. Развитие определенного основания, а Гегель, напомним, исследует такой тип взаимодействия, который имеет â ñåáå основание собственного развития, состоит в том, чтобы иметь не только чисто формальную определенность. Основание должно реализовывать себя, развить свое содержание в реальном процессе формообразования.

Если в формально определенном основании отношение основания и основанного было всего лишь безразличной для содержания формой, то теперь, в результате развития отношения основания, оказалось, «что сторона основания сама есть нечто положенное, а сторона основанного сама есть основание: каждая в самой себе есть это тождество целого. Но так как они в то же время принадлежат к форме и составляют ее определенное различие, то каждая в своей определенности есть тождество целого с собой. Каждая, стало быть, имеет отличное от другой содержание» [19, ñ. 90–91].

Здесь, таким образом, совершается переход от основания к основанному, которое в свою очередь становится основанием иного основанного и, таким образом, есть соотношение основания с собой. Однако теперь основание и основанное, которое в свою очередь становится основанием, имеют разное содержание. «Но тем, что основание и основанное имеют разное содержание, от-

34

ношение основания перестало быть формальным: возвращение в основание и выхождение из него уже не есть тавтология: основание реализовано» [19, с. 91]. Основание полагает в основанном уже иное содержание, и отношение основания, процесс самообоснования теперь каждый раз начинается на новой основе. Основанное, становясь в свою очередь основанием, не воспроизводит только содержание основания. Процесс здесь происходит не по кругу, как это было в формальном основании, а каждый раз начинается на более развитой основе, расширяясь как бы по спирали. Перед нами уже не формальный, а реальный метаморфоз, предполагающий реальное взаимопревращение содержания и формы, в результате которого начинает наращиваться новое содержание. Однако нет еще формы как целостности, единства форм положенных самим процессом самообоснования. Поэтому нет еще свободного возвращения процесса развития в исходную, но теперь уже не абстрактную, а конкретную простоту формы. Как пишет Гегель, «¾основание, определяя себя как реальное, распадается на внешние определения из-за разности содержания, составляющей его реальность ¾исчезла тождественная с собой форма основания – то, что одно и то же имеется один раз как существенное, а другой раз как положенное; отношение основания стало, таким образом внешним самому себе» [19, с. 92] (подчеркнуто нами. – Ã. Ï.). Если в формальном основании имелось непосредственное единство формы, то теперь, в реальном основании, моменты формы, – по Гегелю, – рефлектируют себя в самих себя; они самостоятельное содержание, и отношение основания также имеет особое содержание как основание и особое содержание как основанное.

Основание реализует развитие своего содержания, получает реальные определения в различии формы. От непосредственно тождественной с собой формы формального основания здесь совершается переход к различию определений формы, причем реальному различию. Налицо, таким образом, процесс формообразования, в котором находит свою реализацию развитие содержания основания. Однако само это содержательное различие формы реального основания выступает здесь еще как несущественное для отношения основания к себе. «Вот почему то, что в основанном еще присоединяется к этой простой сущности, åñòü ëèøü несущественная форма, внешние определения содержания, которые, как таковые, свободны

35

от основания и составляют непосредственное многообразие» [19, с. 92] (подчеркнуто нами. – Ã. Ï.).

Таким образом, определенное основание теперь определено реально, имеет реальные определения формы, однако для развития содержания реального основания эти различия формы оказываются еще чем-то внешним. Исчезло непосредственное единство основания и основанного, содержания и формы формального основания. В реально определенном основании основание и основанное, содержание и форма различны, внешни друг другу, не проникают друг в друга полностью. Нет еще развитого взаимопроникновения, взаимоперехода содержания и формы. «Реальное основание есть поэтому соотношение с иным: с одной стороны, соотношение содержания с другим содержанием, а с другой – соотношение самого отношения основания (формы) с иным, а именно с чем-то непосредственным, не им положенным» [19, с. 92] (подчеркнуто нами. – Ã. Ï.).

Реально определенное основание в своем соотношении с собой и самообосновании еще не развило форму, как адекватный способ самообоснования, благодаря которой оно могло бы полностью опосредовать себя и, тем самым, развить свое содержание. Определенное основание, имеющее реальные определения формы, еще не выступает как развитая конкретность своих формообразований, как конкретно-всеобщее.

Определенное основание, развившее всю полноту своего отношения к себе и, в силу этого, выступающее как целостность своих определений формы является полностью определенным основанием или полным основанием. Развитие определенного основания «¾приводит к восстановлению в нем тождества основания и основанного (содержания и формы. – Ã. Ï.) или к восстановлению формального основания. Возникшее вновь отношение основания (т. е. форма. – Ã. Ï.) есть поэтому полное отношение, содержащее в себе вместе и формальное, и реальное основание и опосредствующее те определения содержания, которые в реальном основании непосредственны по отношению друг к другу» [19, с. 97]. В полностью определенном основании имеется как бы возврат к исходному единству содержания и формы формального основания. Однако это уже не непосредственное первоначальное единство, а единство, опосредованное содержательным развитием основания. Взаимопереход содержания

36

èформы, имевшийся в определенном основании первоначально лишь â ñåáå, теперь выступает как â ñåáå è äëÿ ñåáÿ. Определенное основание развило адекватный способ самообоснования и выступает теперь как развитая конкретность своих формообразований. Полное основание означает для Гегеля одновременно и полный метаморфоз исходного отношения основания, которое опосредствовало элементы материи как предпосылки и свободно полагает их форму как результат развития собственного содержания.

Как бы подводя итог рассмотрения этапов зрелости содержательной формы, этапов развития определенного основания, Гегель констатирует: «Отношение основания в своей целокупности есть тем самым по существу своему предполагающая рефлексия; формальное основание предполагает непосредственное определение содержания, а это определение как реальное основание предполагает форму. Следовательно, основание – это форма как непосредственная связь, но так, что она отталкивает себя от себя самой и скорее предполагает непосредственность, соотносится â íåé с собой как с чем-то иным» [19, с. 99–100] (подчеркнуто нами. – Ã. Ï.).

Таким образом, определенное основание рассматривается Гегелем как обосновывающее и обусловливающее само себя. И далее он переходит к рассмотрению условий появления и развития содержательной формы. Однако прежде чем перейти к этому вопросу, необходимо отметить некоторые моменты, связанные с выделенными Гегелем этапами зрелости формы.

Во-первых, если, с точки зрения Маркса, «достигнув известной ступени зрелости, данная историческая форма сбрасывается

èосвобождает место для более высокой формы» [40, с. 456] (под- черкнуто нами. – Ã. Ï.), то в логике Гегеля, имеющей дело не с исторически-конкретной сущностью, а с сущностью вообще, такого «сбрасывания» формы нет. Логика Гегеля не предполагает, что развитая целостность формы полного основания должна, в конце концов, стать «тесной» для дальнейшего развития содержания определенного основания, что основание, полностью развившее свои содержательные определения формы, исчерпывает себя, полагает предел своему развитию, создает предпосылки для перехода к новой сущности, к новой, более высокой, целостности формы. У Гегеля сущность как основание, развив все свои различия формы, удовлетворенная, возвращается в саму себя, опосредовав

37

себя и став теперь «в себе и для себя» сущей, полным основанием самой себя.

У Маркса же, поскольку он имеет дело с исследованием конкретных исторических целостностей, полное основание, при котором содержание и форма свободно и органично превращаются

èперетекают друг в друга, выступает как всего лишь момент развития этих целостностей. И дело здесь не только в том, что любой момент целостности может обособляться и из формы превращения становиться превращенной формой, но еще и в том, что ни одна система в своем развитии не способна полностью подчинить себе все свои предпосылки и положить все элементы материи как свой собственный результат. Любое наличное бытие, помимо момента положенности данной целостностью, имеет еще массу других связей и отношений, своеобразное «рассеяние» которых выступает всегда источником новообразований, неконтролируемых системой

èмогущих действовать на разрыв данного основания. Поэтому, когда Фукуяма заявляет о «конце истории», т. е. о достижении капитализмом с его либеральными ценностями фазы «полного основания», то он всего лишь повторяет ошибку Гегеля. Ну, Гегелю простительно, он имеет дело с чистыми мыслями, а вот Фукуяма поторопился, вернее, он выдает конец «предыстории» человечества за конец истории, и старушка История с полным основанием может сказать ему сакраментальную фразу: «Не дождетесь!»¾

Во-вторых, в связи с формальным основанием, нужно остановиться на специально выделяемом Гегелем «формальном способе объяснения из тавтологических оснований», поскольку таковой встречается при объяснении сущности социальных феноменов, в частности форм общественного сознания.

Вот пример такого объяснения. «Что касается отдельных форм общественного сознания, то они отражают не только экономическую структуру общества, но и общественное бытие в его единстве через особенные виды материальной практической деятельности

èотношений. Так, например, политическое, нравственное, и эстетическое сознание порождаются и формируются в политической, нравственной и эстетической предметной практике и соответствующих ей отношениях. И только через эти специфические виды деятельности, опосредствовано, сознание отражает целостность общественного бытия. Такой подход позволяет разобраться в много-

38

образии форм сознания» [46, с. 30] (подчеркнуто нами. – Ã. Ï.). И действительно, все многообразие форм общественного сознания здесь с легкостью объясняется существованием «специфических видов деятельности».

«Главная задача этой рефлексии, – пишет Гегель, – состоят именно в том, чтобы из наличного бытия найти основания, ò. å. превратить непосредственное наличное бытие в форму рефлектированности; основание, вместо того, чтобы быть в себе и для себя и самостоятельным, оказывается поэтому скорее тем, что положено и произведено. А так как оно таким способом сообразуется с явлением, то явление, конечно, просто и весьма удобно вытекает из своего основания» [19, с. 88].

С категорией «деятельность» в данном случае происходит то, что в XIX веке с понятием «сила». «Понятие «сила», – писал по этому поводу Энгельс, – превращается здесь (у некоторых химиков. – Ã. Ï.) в пустую фразу, как и всюду, где, вместо того чтобы исследовать неисследованные формы движения, сочиняют для их объяснения некоторую так называемую силу¾ причем, таким образом получают столько сил, сколько имеется необъясненных явлений, и по существу только переводят внешнее явление на язык некоей внутренней фразы» [66, с. 597] (подчеркнуто нами. – Ã. Ï.). Так и здесь, стоит только подобрать для той или иной формы сознания «специфический вид деятельности», как данная форма уже объяснена.

Можно согласиться с мнением В. С. Швырева о том, что «нередко проявляется своего рода магия слова «деятельность»: если оно употреблено и обозначен факт деятельности, то считается, что это уже осуществление «деятельностного подхода» в философии, социологии, психологии и пр. На самом деле, в лучшем случае это просто установка на осуществление подобного подхода» [63, с. 68].

При таком способе объяснения с таким же успехом можно идти обратным путем: открывать из «специфических видов деятельности» новые формы сознания. Именно таким способом В. П. Фофанов обосновывает экономическую форму общественного сознания. «Объективным основанием наличия в составе общественного сознания относительно обособленных элементов является факт существования любого духовного образования в неразрывном

39

единстве с определенным видом социальной деятельности и с соответствующим видом общественных отношений» [60, с. 75].

А поскольку есть экономическая деятельность и экономические отношения, то должно быть и «сознание субъектов-носителей материальных экономических отношений». Причем «по своей структуре экономическая форма общественного сознания аналогична другим формам общественного сознания. В ней можно выделить массовое и специализированное сознание» [60, с. 75]. Под массовым сознанием здесь понимается сознание непосредственных агентов экономической деятельности, специализированное сознание – экономические теории.

Демонстрируя эффективность подобного способа открытия и обоснования новых форм общественного сознания, В. П. Фофанов по ходу дела с необыкновенной щедростью открывает еще одну новую форму сознания. «В составе трудовой деятельности людей, – заме- чает он, – тоже функционирует определенное сознание – обыденное и научное. ¾Таким образом, в процессе формирования и развития производительных сил формируется и развивается форма общественного сознания, которую мы за неимением лучшего термина обозначим как производственно-трудовую. На уровне специализированного сознания она представлена естественными и техническими науками. На уровне массового сознания эта форма общественного сознания представлена тем обыденным (эмпирическим) и теоретическим сознанием, которое функционирует непосредственно в производительной трудовой деятельности людей» [60, с. 95].

Такой способ открывать новые формы сознания живет и поныне. Не случайно авторы вышедшего в 2001 году курса лекций по философии для аспирантов МГУ пишут, что в настоящее время «выделяются шесть форм общественного сознания. Однако многие авторы этим не ограничиваются, считая почему-то, что обозначение какого-то явления в сфере сознания названной формой необходимо поднимает его общественный статус. Сегодня сверх названных (шести классический «истматовских» форм. – Ã. Ï.) предлагают именовать формами общественного сознания еще, например, такие: экономическая, производственно-трудовая, национально-этничес- кая, экологическая, медицинская, технологическая, естественноматематическая, инженерная и другие» [59, с. 260].

40