Защитительные речи советских адвокатов. Часть 2

Одиннадцатого января Михайлова допросил в больнице работник милиции Абрикосов. Допрос происходил в присутствии санитарки Кадочкиной, что она подтвердила сама, будучи свидетельницей по данному делу. Присутствовала при этом еще и медицинская сестра Прянишникова.

Михайлов показал, а Абрикосов записал это в протокол допроса, что удары ему нанесла «жена дома, в дверях».

Очередная нелепость!

Так как Михайлов подписать свои показания был не в силах, на протоколе расписались Кадочкина и Прянишникова.

Согласитесь, что при неполноте записей в истории болезни протокол этот имел для дела очень большое значение. В нем точно и ясно было записано, что говорил Михайлов в первый день своего пребывания в больнице об обстоятельствах нападения на него. В прямое нарушение статьи 111 Уголовно-про- цессуального кодекса протокола этого в деле нет. Вот почему вместо разноречивых и притом явно нелепых утверждений Михайлова: «сам; жена; жена дома; жена дома, в дверях» – в документах дела отражено только одно заявление: «Жена».

Тринадцатого января после всех этих высказываний, после того как в историю болезни внесена запись, что удары Михайлову, по его словам, нанесла жена, впервые больного показывают для обследования невропатологу.

В истории болезни в этот день записано, что на дважды повторенный вопрос невропатолога, кто его ударил, Михайлов ответил: «Не знаем».

Изпоследующихзаписейвисторииболезнипредставляеточень серьезный интерес запись от пятнадцатого января. Я пропускаю ее сейчас и приведу позднее в связи с дальнейшими объяснениями.

Девятнадцатого января врач Сосновский записывает в историю болезни, что им без всякого запроса была выдана справка о состоянии здоровья Михайлова. Справка эта выдана им Беляеву, родственнику Михайлова, для представления в редакцию газеты «Правда».

201

Вслед за этим хирург Сосновский записывает в истории болезни двадцатого января, что Михайлов окружающих узнает и на вопросы отвечает сознательно.

Жалоба родственников Михайлова в газету на злодейкужену, покушавшуюся будто бы на жизнь своего мужа, подкрепляется этой записью от двадцатого января. Ведь Михайлов, ответивший Сосновскому, что раны ему нанесла жена, «на вопросы отвечает сознательно!»

Но вот что интересно. В тот же самый день, двадцатого января, когда хирург Сосновский сделал эту запись, больного вновь обследует невропатолог. Невропатолог – доктор Ющенко двадцатого же января записывает в историю болезни: «Сознание больного спутано, имеются выпадения памяти. В месте и времени больной недостаточно точно ориентирован... говорит, что лежит в доме № 4 у своей сестры... говорит (на десятый день болезни), что заболел месяц тому назад».

Вот так «сознательные» ответы на вопросы, вот так «сознательное» обвинение жены, с которым нужно спешить в редакцию газеты!

В лучшем для хирурга Сосновского случае из сопоставления этих двух записей можно сделать вывод: не в свои сани не садись. И для себя самого он должен был сделать вывод, что, не будучи специалистом в этой области, он неправильно понимает состояние больного, что он ошибся, приняв всерьез нелепое заявление больного, сознание которого спутано.

На момент может показаться, что врач Сосновский это понял.

Двадцать второго января 1954 года доктор Сосновский, как это записано в истории болезни, передает больного Михайлова в ведение невропатолога – доктора Ющенко.

Двенадцатого февраля 1954 года, когда больного ведет доктор Ющенко, возникает вопрос: может ли Михайлов быть допрошен следователем? Кто может и должен дать ответ на этот вопрос? Естественно, казалось бы, ведущий больного врач-невропатолог.

202

Кто дает это разрешение? Доктор Сосновский, забывший или игнорирующий действительное состояние больного!

Кто должен присутствовать на допросе? Казалось бы, врач-невропатолог, который может быть полезен следователю, так как именно ему хорошо известно состояние Михайлова.

Кто присутствует на этом допросе, где Михайлов дает показания против своей жены? Все тот же хирург Сосновский! Через шесть дней после этого, восемнадцатого февраля Михайлова обследует весьма уважаемый специалист – районный невропатолог. Его запись в истории болезни гласит: «Ретроградная амнезия, о происшедшем не помнит». Вы, конечно, знаете, что это означает утрату памяти, простирающуюся на отрезок времени, предшествующий заболеванию.

Невольно возникает ряд вопросов.

Почему ни разу врачам-невропатологам Михайлов не сообщил, что удары ему нанесла жена?

Мог ли Михайлов без посторонней помощи и поддержки дать показания двенадцатого февраля, если восемнадцатого февраля он «о происшедшем не помнит»?

Чем объясняется столь энергичное вмешательство хирурга Сосновского в сферу вопросов, не имеющих отношения к его специальности? Зачем понадобилось ему быть на допросе Михайлова?

Обвиняемые – жена Михайлова и Смуров – ищут разгадки поведения доктора Сосновского в лично враждебных его отношениях с семьей Смуровых, в предубеждении, которое он по ряду причин мог иметь против Михайловой.

Гораздо вероятнее здесь другое. Встречаются подчас среди свидетелей этакие доморощенные Шерлоки Холмсы, люди, готовые по одной «шведской спичке» уличить преступника, которому и не снилось преступление.

Это – очень опасные люди. Увлекшись определенной версией и ролью «следопытов», они в своем увлечении готовы подогнать к предвзятой идее не только свои догадки, но и факты. Они

203

чувствуют себя скорее следователями, чем свидетелями, рвутся вперед и нередко оказывают следствию «медвежьи услуги».

По-видимому, к этой категории свидетелей относится а доктор Сосновский.

Приводя записи в истории болезни, представляющие для дела интерес, я упомянула об одной из них, сделанной Сосновским пятнадцатого января.

Пятнадцатого января доктор Сосновский вписал в историю болезни распоряжение: не пускать Михайлову в больницу к ее мужу.

Он объяснил здесь, что дал такое распоряжение по своей инициативе, без каких-либо указаний следователя и без консультации с кем-либо из врачей.

Нужно ли говорить, какое впечатление это произвело и на больного и на всех его родственников. Ведь родственников до тех пор безотказно и беспрепятственно к нему допускали в любое время дня и ночи.

Эта изоляция Михайлова от жены, это официальное ее изгнание, несомненно, закрепили бред больного и порожденное бредом предубеждение против жены. Бред превратился в уверенность, что и правда виновницей зверского на него нападения является его жена, раз это ясно всем окружающим вплоть до врачей.

Доктор Сосновский позаботился о подкреплении этой уверенности. Он сказал родным Михайлова, что, по его мнению, удары Михайлову нанесены слабой рукой, возможно, женской. Об этом рассказала нам свидетельница Беляева. Не отрицает этого и сам Сосновский.

Что толку в том, что позднее судебно-медицинский эксперт не подтвердил этого суждения Сосновского? Какое значение для родных могло иметь то, что Михайлов лепетал, будто жена ударила его дома?

Для полной уверенности родных в виновности Михайловой вполне было достаточно любого упоминания о жене, о

204

«руке, возможно, женской» и позорною изгнания преступницы из больницы.

Родственники Михайлова проговариваются, что Михайлов не помнил, как произошло нападение на него. Последнее, что он, видимо, помнил, был момент, когда около восьми часов вечера он вышел с женой и Смуровым на улицу. Помнил обиду на жену – она не дала ему денег на выпивку. Что было дальше, куда девалась жена, как сам он через два часа после этого оказался в лесу, кто на него напал, – ничего этого Михайлов вспомнить не мог.

«Жена дома, в дверях» – дальше этого воспоминания его не шли.

Откуда же взялись показания его на допросах у следователя? Сестра его Беляева раскрывает этот секрет. Она говорит, что на девятый или десятый день она сказала брату: «Давай, вспомним, что случилось». По ее словам, он «тут же все вспом-

нил и все ей рассказал».

Позволительно усомниться в точности этого рассказа, так как на десятый день пребывания в больнице сознание больного, судя по записям в истории болезни, было спутано.

В другом своем показании Беляева высказалась несколько откровеннее. Она признала, что «старалась помочь брату вспомнить», как произошло нападение на него. Опасность подобной «помощи» со стороны людей, убежденных в виновности Михайловой, трудно переоценить.

Изолировав Михайлова от жены, отдав его фактически на попечение родственников, ненавидевших Михайлову, информировав их о своих предположениях, что удар нанесен «рукой, возможно, женской», доктор Сосновский вольно или невольно создал ту «питательную среду», которая переработала противоречивый бред Михайлова в показания его против жены.

Неполные записи в истории болезни, изъятие протокола первоначального допроса Михайлова и неправильное поведение врача Сосновского, несомненно, способствовали рождению неосновательного обвинения против Михайловой.

205

Не приходится особенно удивляться, что Михайлов, хотя и в бреду, на вопрос, кто его обидел, ответил: «Жена».

Михайлов – алкоголик. Как и всякий алкоголик, он стремится всегда и во всем оправдать себя и возложить вину на кого-то другого.

Даже в выпивках своих Михайлов, как вы слышали, не виноват. Виновата его жена – «она его расстраивала, поэтому он и пил часто».

За пьянство Михайлова сняли с работы. Пожалев его, дали ему уйти по собственному желанию. Кто виноват в том, что он потерял работу? Конечно, не он. А кто же? Жена: она этого хотела.

Родственники его – пожилые, умудренные жизненным опытом люди. И все же обе его сестры вслед за братом вздыхают: это жена его во всем виновата. Может быть, это результат их наблюдений за жизнью супругов Михайловых? Нет. В семье брата они почти не бывали. Они все знают от него и говорят «со слов брата». У одной из сестер муж сильно пил. Были ли вы в этом виноваты? – спрашивает ее суд. «Конечно, нет», отвечает она с возмущением. Так почему же вы думаете, что Михайлова виновата в пьянстве своего мужа? Потому что брат так говорил. Брат говорил, что жена сняла его с работы. Брат говорил, брат говорил... чего только не говорил брат-алкоголик! Все обращено ими против Михайловой.

Как образец чьей-то непродуманной до конца «помощи» можно привести такой пример.

Надо было объяснить, как Михайлов попал в лес. Как и всегда, виновата в этом оказалась, конечно, жена. Она, по одному показанию Михайлова, вечером десятого января, по другому его показанию, утром десятого января будто бы сообщила мужу, что лесник Шубин пригласил их в гости – встречать вечером «старый Новый год». Неважно, что «старый Новый год» встречают не десятого, а тринадцатого января. От ответа на вопросы, заданные ему по этому поводу, Михайлов до-

206

вольно удачно уклонился. Но неожиданно для него и для помощников его в деле весьма произвольного воспроизведения утраченных воспоминаний Михайлова спросили, часто ли он бывал в гостях у Шубина. Вопрос этот застал его врасплох. Он не был продуман предварительно. По собственному своему разумению Михайлов ответил для большего правдоподобия, что у Шубина они с женой бывали часто.

Вызвали в суд Шубина. Тот уличил Михайлова в заведомой лжи, показав, что никогда, ни одного раза Михайловы в гостях у него не были.

Заслуживают ли после этого какого-нибудь доверия явно надуманные показания о походе к Шубину? А ведь на них строится обвинение Михайловой.

Во втором судебном заседании Михайлов на ходу «подлатал» утлую лодчонку своей выдумки. Он уже сам показал, что никогда до этого случая ни он, ни жена у Шубина в гостях не были. Он, видите ли, просто поверил жене, когда она позвала его десятого января встречать все тот же «старый Новый год» к Шубиным.

Когда Шубин выслушал, что вечером в лесничество к нему шел этот незваный гость, он выразил явное к этому недоверие. Он сказал, что все окрестное население знает, что у них в лесничестве злые собаки. Кто же пойдет туда вечером без провожатого из лесничества?

Таким образом, и на этот раз «улучшенное издание» выдумки не сделало ее правдоподобнее.

Не стоит, конечно, останавливаться на случаях мелкой лжи и мелких противоречий в показаниях.

Важно другое: постепенно Михайлов начинает понимать, что осуждение бывшей его жены будет для него весьма полезным.

Если сначала сам он показал, что «причины, по которым жена и Смуров хотели от него избавиться, он не знает», то в дальнейшем он заговорил о корыстных мотивах, о жадности жены (не давшей ему денег на выпивку) , о ее стремлении завладеть его имуществом.

207

Здесь, как всегда, Михайлов приписывал жене свои мысли и свои стремления.

По просьбе защиты вы истребовали из Народного суда дело по иску Михайлова к Михайловой и Смурову о взыскании с них средств на его содержание в связи с инвалидностью его после увечий.

Вы знаете, что еще в больнице Михайлов нашел свою будущую жену – медицинскую сестру того отделения, которым заведовал доктор Сосновский. В течение того месяца, что он лежал в больнице, все было решено. Как только Михайлова была арестована, Михайлов выписался из больницы и с новой женой вернулся домой.

Новая жена его имела сравнительно небольшой заработок. Михайлов предъявил иск к бывшей жене о взыскании

средств на свое содержание.

Документы гражданского дела, которое приобщено к уголовному делу, говорят о крайне неприглядном поступке Михайлова. Он представил в Народный суд справку, будто работал весь 1953 год и заработок его за это время выразился в сумме 13 640 рублей. В справке этой с первого взгляда виден подлог:

1952 год переделан на 1953 год.

Народный суд не поверил этой справке и сам истребовал справку о заработке Михайлова в 1953 году. Вы видели ее: оказалось, что Михайлов работал в 1953 году не двенадцать месяцев, а только шесть и заработал не 13 640, а только 3196 рублей.

Представляя подложную справку, Михайлов требовал присуждения с бывшей жены по 909 рублей в месяц; исходя из правильной справки, Народный суд присудил ему 174 рубля.

Поражает в этом случае не столько то, что Михайлов пошел на подлог, на корыстный обман суда, сколько то, с какой легкостью он сейчас относится к этому своему поступку.

Человек, способный на корыстный обман, вряд ли вправе рассчитывать на какое-нибудь доверие к своим показаниям.

208

Особенно тягостный характер носит самая последняя выдумка Михайлова. Цель ее совершенно ясна. Он не хочет лишиться средств к существованию. Он опасается, что данных им ранее показаний мало для осуждения жены. Он дополняет их новыми «воспоминаниями».

Вы помните показания его о том, как нанесены были ему ранения.

На предварительном следствии и в первом судебном заседании он рассказывал, что дело было так: он с женой и Смуровым вышли из дому. Шли они втроем через лес к леснику Шубину. Жена и Смуров пропустили его вперед, а сами шли за ним. Вдруг на него обрушился удар, нанесенный ему в затылок. Он упал и дальше ничего не помнит. Кто нанес этот удар, кто нанес остальные, он не знает, но, кроме жены или Смурова, или обоих вместе, сделать это было некому.

Мы ждали и здесь повторения этих показаний. Напрасно. Михайлов придумал совершенно новый их вариант. Начало рассказа сохранено. Его ударили сзади: кто именно сделал это, он сказать не может. Но дальше, упав, он увидел, что к нему наклонилась его жена, видел ее лицо, воротник, видел, как она замахнулась и наносила ему удары. Он даже помнит, что закрывал от нее голову и говорил: «Маша, за что?»

Его спросили, почему раньше он никогда этого не показывал. Он ответил, что ни на предварительном следствии, ни в Народном суде, где дело слушалось в первый раз, он об этом не говорил, так как тогда этого не помнил. Вспомнил он это только теперь, через два года после происшествия.

Родственники Михайлова, к счастью, помогли суду разобраться в том, какую цену имеют эти свежеиспеченные воспоминания.

Свидетель Беляев без единого вопроса суда и сторон поспешил сообщить суду, что Михайлов видел лицо жены при нападении на него.

Когда вы об этом узнали? – спросил его суд. Когда Михайлов выходил из больницы, то есть два года назад, в феврале

209

1954 года. Тогда, по словам свидетеля, у Михайлова прояснилась память, и он тогда сказал родным, что удары наносила ему жена и он хорошо видел ее лицо.

Итак, Михайлов, по его утверждению, сейчас только вспомнил, что он видел лицо жены. Беляев же два года тому назад выслушал воспоминания, которых тогда у Михайлова не было.

Как согласовать эти показания?

Стоит ли спрашивать, почему Беляев таил от следователя и от Народного суда эти будто бы давно известные ему данные? Почему никогда, ни на одном допросе он ни одним словом не упомянул об этом?

Плохо на этот раз разработана новая версия!

Сестра Михайлова – Беляева в свою очередь делает свой вклад. Тоже без чьих-либо вопросов она рассказывает, что брат в бреду закрывался руками и говорил: «Маша, за что?»

Перед нами факт «чудесного совпадения» совершенно нового ее показания с новыми показаниями брата. Стоит ли удивляться тому, что никогда ранее Беляева о таком бреде и о словах: «Маша, за что?» – не говорила. А ведь Беляева не скупилась на самые мелочные придирки к Михайловой, не стеснялась повторять самые нелепые выдумки брата. Вспомните одну только выдумку о топоре, – чего она стоит?!

Полагаю, что эта неуклюжая запоздалая выдумка Михайлова лишний раз говорит о том, с какой осторожностью надо подходить к оценке и его показаний и показаний Беляевых, готовых повторить за ним все что угодно, ослепленных своим родственным сочувствием Михайлову и ненавистью к Михайловой.

В последнем судебном заседании родилась и еще одна, уже почти смешная выдумка.

До сих пор Михайлов рассказывал только одну историю, которая должна была свидетельствовать о том, что Михайлова еще очень давно желала его смерти. Он говорил, что в 1948

210