Защитительные речи советских адвокатов. Часть 2

Таким образом, там, где идет речь о Николае Тихомирове, о его отношении к Маргарите, мы слышим либо о безразличном, либо о благожелательном отношении.

Как же при этих условиях можно сказать, что он, Николай Тихомиров, наравне с Валентиной Тихомировой вырабатывал план убийства, ненавидя Мару? Разве это утверждение не расходится резко с объективными материалами по делу?

Вот почему совершенно непонятно требование государственного обвинителя в отношении Тихомирова. Как можно, соблюдая какое-то соответствие, пропорцию, чувство меры, поставить знак равенства между ролью в этом преступлении Валентины Тихомировой и Николая Тихомирова?

А личность самого Тихомирова, его прошлое?

Яне собираюсь говорить об этой личности много. Жизнь Тихомирова прошла в труде, в добросовестной, безупречной работе, Тихомиров имеет правительственные награды, он труженик. Как можно все это одним росчерком пера перечеркнуть, об этом забыть?

Так обстоит дело. Так пришел к преступлению Николай Тихомиров.

Но Тихомиров признан вменяемым. Значит, и он должен нести ответственность за свои действия. Какую? Это решите вы, товарищи судьи.

Вот он сидит перед вами, жалкий, безвольный человек, у которого десятки лет унижений и издевательств растоптали человеческое достоинство, раздавили всякое мужество, отняли и семью, и честь, и самое дорогое в жизни человека – его свободу. Страшно подумать, но нельзя не поверить Николаю Тихомирову, когда он в одном из показаний пишет: «Только сейчас, в тюрьме, я чувствую себя свободным от влияния жены».

Каким же должно было быть это влияние, как тяжко было человеку, если он в тюрьме чувствовал себя свободнее, чем дома.

Яверю, вы вынесете справедливый приговор, вы сохраните жизнь Николаю Тихомирову.

161

Речь члена Московской городской коллегии адвокатов Э.С. Ривлина в защиту А.А. Грановой

Краткое содержание дела

А.А. Грановой было предъявлено обвинение в том, «что в течение 1946–1949 годов она приобрела у гражданки Железновой 610 литров спирта-ректификата на 76 200 рублей, разводила его до крепости водки и реализовала в закусочной, где работала директором. Железнова же спирт покупала у Араловой, которая похищала

его на алкалоидном заводе, где была начальником цеха».

Согласно обвинительному заключению, Гранова была соучастницей Араловой и Железновой в хищении всего указанного количества спирта.

Гранова была предана суду по обвинению в совершении преступ-

ления, предусмотренного статьей 17 Уголовного кодекса РСФСР и статьей 2 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 4 июня 1947 года «Об уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества».

При первом допросе 23 марта 1949 года Гранова признала себя виновной. В дальнейших своих показаниях она отрицала предъяв-

ленное ей обвинение.

Железнова полностью признала себя виновной и во всех своих по-

казаниях на предварительном следствии и в суде изобличала Гранову. Дело слушалось в областном суде в 1949 году.

Прокурор считал, что обвинение полностью доказано, и тре-

бовал, чтобы суд приговорил Гранову к заключению в исправитель- но-трудовой лагерь сроком на 15 лет с конфискацией имущества, с поражением в правах на 5 лет и со взысканием с нее 76 200 рублей солидарно с другими подсудимыми.

Суд признал, что «показания, которые Гранова давала при первом допросе, нельзя считать доказательством ее виновности, так как из представленной врачебной справки видно, что Гранова дава-

162

ла свои показания, уже будучи больной, когда у нее была повышена

температура. В дальнейших своих показаниях Гранова категорически отрицала свою вину. Показания Железновой о Грановой опровергаются обстоятельством дела. Другими объективными данны-

ми обвинение, предъявленное Грановой, не подтверждается». Суд вынес Грановой о п р а в д а т е л ь н ы й приговор. Этот приговор вступил в законную силу.

Речь адвоката Э.С. Ривлина

Товарищи судьи!

На долю Грановой выпало тяжелое испытание. Она предстала перед вами и держит ответ по обвинению в хищении государственного имущества, хотя в действительности не совершила никакого преступления и ни в чем не виновата.

Это придает особую остроту ее переживаниям и делает еще более ответственной мою задачу.

В своей речи прокурор заявил, что предъявленное Грановой обвинение по статье 2 Указа от четвертого июня 1947 года «Об уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества» «классически доказано» ее признанием, показаниями изобличавшей ее Железновой и косвенными уликами.

Прокурор требовал, чтобы суд приговорил Гранову к заключению в исправительно-трудовой лагерь на 15 лет с поражением в правах на 5 лет, с конфискацией имущества и со взысканием с нее солидарно с Араловой и Железновой 76 200 рублей.

Гранова обвиняется в том, что начиная с 1946 года систематически покупала у Железновой спирт-ректификат, всего приобрела 610 литров на сумму 76 200 рублей, разводила его до крепости водки и продавала в закусочной, в которой работала директором. Железнова же покупала спирт у Араловой, похищавшей его на алкалоидном заводе, где была начальником цеха.

163

Вобвинительном заключении сказано, что Гранова являлась соучастницей Араловой в хищении этого спирта.

Двадцать второго марта 1949 года на улице была задержана гражданка Аралова. У нее были обнаружены четыре фляги со спиртом – пять литров. При допросе двадцать третьего марта Аралова заявила, что с 1946 года она занималась хищением спирта-ректификата на алкалоидном заводе и сбывала его гражданке Железновой.

Втот же день была задержана Железнова. Она показала, что с 1946 года покупала у Араловой спирт-ректификат и по 125 рублей литр продавала Анне Алексеевне, заведующей закусочной. Ее фамилии она не знает.

ВГрановой Железнова опознала Анну Алексеевну, которой она продавала спирт.

На допросе в милиции двадцать третьего марта 1949 года, а также в тот же день в собственноручно написанных показаниях Гранова полностью подтвердила слова Железновой. Она рассказала, что в течение трех лет покупала у Железновой спирт, разводила его до сорока градусов и продавала через закусочную.

При следующих же допросах, произведенных следователем прокуратуры, а также в суде Гранова утверждала, что у Железновой спирта никогда не покупала и вообще не знает ее.

Было бы упущением с моей стороны, если бы я не обратил вашего внимания, товарищи судьи, на одно существенное обстоятельство.

Если даже исходить из формулы обвинительного заключения, Гранову никак нельзя считать соучастницей Араловой.

Указ от четвертого июня 1947 года «Об уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества» не поглощает состава преступления, предусмотренного статьей 164 Уголовного кодекса РСФСР (скупка заведомо краденого).

Подобная скупка, если она производится систематически и в крупном размере, может создать благоприятные условия

164

для сбыта похищенного и тем объективно способствовать хищению.

Но этого еще недостаточно, чтобы такую скупку рассматривать как соучастие в хищении.

Соучастие в хищении – это не просто умышленное, а обязательно совместное, по сговору между собой, умышленное участие двух или нескольких лиц в совершении конкретного хищения.

Неправильно усматривать соучастие в тех случаях, когда человек не знал ни о конкретном преступлении, ни о лице, его совершившем.

Я полагаю, что признавать соучастие без данных условий, значит искусственно расширять это понятие и создавать возможность необоснованного осуждения.

В самом деле, о каком соучастии в хищении может идти речь, если человек не знает ни о конкретном преступлении, ни лиц, его совершивших.

Обвинение в этом случае кого-либо в соучастии противоречило бы закону и нашему правосознанию.

Все эти соображения относятся и к вопросу о возможности иногда квалифицировать скупку заведомо краденого как соучастие.

Следовательно, при наличии всех указанных условий такая скупка может перерасти в соучастие лишь тогда, когда она произведена у участника хищения и покупатель знает, где хищение совершено.

Между тем Гранова у Араловой никогда ничего не покупала. Они даже не были знакомы. Эту фамилию Гранова никогда и не слыхала.

Во всех своих показаниях Железнова утверждала, что не сообщала Грановой, у кого она приобретала спирт. Этого не отрицает и прокурор. Следовательно, здесь нет той совместной умышленной деятельности, того единства умысла, без которых нельзя говорить о соучастии.

165

Поэтому даже с точки зрения формулы обвинительного заключения в действиях Грановой можно было бы усмотреть лишь состав преступления, предусмотренного частью II статьи 164 Уголовного кодекса РСФСР (покупка заведомо краденого в виде промысла).

Однако не доказана виновность Грановой не только в предъявленном ей обвинении, но и по статье 164 Уголовного кодекса.

Товарищи судьи! В своей речи прокурор выразил уверенность, что суд вынесет Грановой обвинительный приговор.

Однако эта уверенность ни на чем не основана. Несмотря на кажущуюся убедительность аргументации

прокурора, я считаю неустановленным самый факт приобретения Грановой спирта у Железновой.

Для того, чтобы вынести в отношении Грановой правильный приговор, надо разрешить три вопроса.

Можно ли показания Грановой при допросе ее двадцать третьего марта рассматривать как доказательство ее виновности?

Являются ли таким доказательством показания Железновой?

Наконец, установлены ли иные факты, уличающие Гранову или опровергающие обвинение?

Ссылаясь на показания Грановой от двадцать третьего марта, прокурор утверждает, что в деле имеется ее признание в скупке спирта. Правильно ли это утверждение?

Нет, неправильно. Этого признания давно уже нет. Оно мертво, и воскресить его невозможно.

О наличии признания Грановой можно было бы говорить, если бы она и в с у д е созналась в совершении преступления.

Но даже и подобного признания было бы недостаточно для ее осуждения.

Оно могло бы считаться достоверным лишь в том случае, если бы было подтверждено другими доказательствами по делу.

166

Как я уже говорил, Гранова категорически отрицала обвинение не только в суде, но и в нескольких своих показаниях на предварительном следствии.

Поэтому говорить о признании Грановой можно лишь в одном плане: почему оно появилось при допросе двадцать третьего марта?

Каково процессуальное значение этого признания? Небезынтересно отметить, что даже в феодально-крепос-

тнической России, когда в суде господствовала формальная теория доказательств, признанию обвиняемого не всегда придавалось значение безусловной достоверности.

Я позволю себе привести формулировку из памятника права восемнадцатого столетия – проекта Уголовного Уложения 1767 года: «Хотя собственное признание есть лучшее всего света свидетельство, на одном признании утверждаться не можно, но надлежит судьям накрепко смотреть, чтобы все к тому делу окрестности с показанием его согласны были и не от страха ли или от какой другой причины приводной на себя говорит напрасно и нет ли к тому каких невозможностей, дабы через напрасное признание невинный постраждать не мог».

Этот проект хотя и не воплотился в закон, но представляет интерес, как проявление прогрессивной мысли того времени.

В советской теории судебных доказательств, в законе (статья 58 Уголовно-процессуального кодекса РСФСР) и в судебной практике действует положение, согласно которому показание обвиняемого – это лишь одно из доказательств по делу. Его значение само по себе не более веско, чем любое другое доказательство.

Признание обвиняемого не имеет преимуществ перед любым другим его показанием, в том числе перед таким, в котором он не признает себя виновным.

Всякое же преувеличение доказательственного значения признания обвиняемого может привести к нарушению социалистической законности при осуществлении правосудия.

167

Когда обвиняемый отрицает свою виновность, разве мы говорим, что только на основании этого голого отрицания обвинение должно быть отвергнуто?

Равным образом, когда обвиняемый признался, нельзя ставить вопрос об его осуждении только на основании одного этого признания.

Идти же слепо по тому пути, по которому подсудимый ведет нас своим признанием, значило бы вступить в противоречие с задачами социалистического правосудия.

Правильным является другой путь.

Прежде всего надлежит проверить, получено ли признание в условиях, без соблюдения которых его нельзя считать достоверным.

Затем следует рассмотреть обстоятельства дела, добытые независимо от этого признания, в том числе показания других подсудимых и свидетелей, взвесить их и оценить с точки зрения жизненной правды. Полученный вывод необходимо сравнить с показаниями подсудимого и взаимно их проверить.

Если этот вывод и признание совпадут, мы можем отнестись к признанию с доверием. Если же обстоятельства дела свидетельствуют о том, что обвиняемый не совершил или не мог совершить преступления, это подтвердит, что признание представляет собой самооговор.

Вместо такого подхода к оценке признания обвиняемого прокурор предлагает вам верить показаниям Грановой от двадцать третьего марта только потому, что они даны ею при первом допросе.

Представим себе противоположный случай, который нередко встречается: на протяжении всего предварительного следствия обвиняемый все отрицал и впервые признал себя виновным при окончании следствия или даже в суде.

Разве вы, товарищ прокурор, и в э т о м случае будете утверждать, что всегда надо верить только тому, что обвиняемый говорил при первом его допросе?

168

Очевидно, имеет значение не хронологическая последовательность показаний обвиняемого, а их объективная достоверность.

Вчисле прочих условий необходимо, чтобы признание обвиняемого было сделано в такой обстановке и в таких процессуальных условиях, которые исключали бы возможность влияния таких факторов, как, скажем, утомление, болезненное состояние и т. д.

Всудебном заседании, не признавая себя виновной, Гранова показала, что двадцать третьего марта она была больна гриппом. Следователь обещал в случае признания отпустить

еедомой к престарелой больной матери. Сначала Гранова подписала протокол допроса, а затем следователь предложил ей самой переписать его. Вот так и появились ее собственноручно написанные показания.

Гранова утверждает, что со своими показаниями от двадцать третьего марта она впервые познакомилась по окончании следствия и ранее их содержания не знала.

По свидетельству, выданному областным судом, мною получена и представлена суду выписка из амбулаторного журнала медицинского отделения камеры предварительного заключения Управления милиции.

Вэтой выписке сказано, что двадцать третьего марта Гранова обращалась за медицинской помощью по поводу гриппа с повышенной температурой.

При этом нужно иметь в виду, что психика Грановой подверглась серьезной травме.

Мною представлены суду справки, что в 1948 году после тяжелого ушиба головы у Грановой было сотрясение мозга и что она четыре месяца лежала в больнице. В настоящее время после тяжелой травмы черепа Гранова страдает периоститом левой височной кости.

Мое ходатайство о том, чтобы Гранова была подвергнута судебно-психиатрической экспертизе суд отклонил.

169

О сотрясении мозга я упоминаю не с целью доказать невменяемость Грановой и не в плане вопроса о мере наказания, так как считаю ее невиновной. Эта тяжелая травма имеет значение для оценки достоверности ее признания.

Человек, у которого недавно было сотрясение мозга, переносит грипп с высокой температурой, несомненно, тяжелее, чем здоровый человек.

В таком болезненном состоянии, когда сопротивляемость воли Грановой была ослаблена, она и была допрошена двадцать третьего марта 1949 года.

Нужно ли говорить, что в данном случае не только не было выполнено, но полностью было нарушено важнейшее процессуальное условие допроса обвиняемого.

Не удивительно, что при последующих допросах, когда Гранова давала показания в здоровом состоянии, она, считая себя невиновной, категорически отрицала предъявленное ей обвинение.

Почему вы, товарищ прокурор, говорили лишь о первоначальных показаниях Грановой и даже не упомянули, что при дальнейших допросах она не признавала себя виновной?

Ведь доказательством являются не только показания, в которых обвиняемый признал себя виновным, но и не в меньшей степени показания, в которых он отрицает предъявленное обвинение.

Когда человек, ведущий расследование, глубоко уверовал в правдивость того, что ему с самого начала показалось достоверным, он часто становится пленником созданной им версии.

Я верю, что у следователя не было намерения создать неправильное обвинение в отношении Грановой. Но, преувеличив значение признания, следователь мог проявить стремление к тому, чтобы Гранова шла по линии, которую он считал правильной.

Подобная настойчивость следователя в сочетании с болезненным состоянием Грановой и привела к ее признанию при допросе двадцать третьего марта.

Прокурор подчеркивал, что свое признание Гранова изложила в собственноручно написанных показаниях. Этому при-

170