Защитительные речи советских адвокатов. Часть 2

Очень интересным в психологическом смысле мне кажется поведение Старцева в суде. Я понимаю, что для него накинуть петлю на голову Семенчука, значит снять ее со своей. И Старцев везде, где только может, охотно топит Семенчука, но упорно молчит там, где речь идет о его участии. Я думал над этим моментом, психологически очень интересным. Я себе объясняю это таким образом. Старцев – человек очень хитрый

ипрекрасно понимает, что его уличить некому. Поэтому можно вовремя и помолчать, и сказать: «Не знаю». Конечно, он не мог бы так себя вести, если бы был в сговоре с Семенчуком. И, наоборот, это поведение понятно, если допустить его сговор с Вакуленко. Не забудьте и этого момента.

Ивот, идя за аргументацией прокурора и гражданского истца, я хочу сказать, что те данные, которые явились основанием для обвинения Семенчука, имеются в отношении Вакуленко, причем не в меньшей степени, с точки зрения и достаточности мотива, и нравственной характеристики, и подозрительного поведения. Почему же при этих условиях мы должны обязательно сделать отрицательный вывод в отношении Семенчука, а не в отношении Вакуленко? Вчера после речи прокурора я много думал над тем, что является с точки зрения обвинения подозрительным в поведении Семенчука, и пришел к выводу, что многое из того, что обвинителю кажется уликой против Семенчука, мне представляется, наоборот, доводом защиты.

Позвольте привести иллюстрирующие примеры. Тридцать первого декабря 1934 года в четыре или пять часов дня приехал из бухты Сомнительной Старцев с охотником Кмо и другими

исказал Семенчуку, что он доктора потерял в пути. Семенчук, как показывают свидетели, не сразу поехал на поиски. Он хотел отложить выезд на другой день. И только под нажимом коллектива он стал снаряжать нарты и в десять часов вечера выехал по направлению к бухте Сомнительной. Такое поведение Семенчука расценивается как улика против него, и иначе его, пожалуй,

ирасценивать нельзя, если бы действительно Старцев приехал

111

и сказал, что он доктора потерял в пути. Тогда, понятно, дорога каждая минута, промедление в данном случае «смерти подобно». Медлительность сборов для поисков при таких условиях – или непростительная служебная небрежность, или тайное желание, чтобы доктор Вульфсон, заблудившись, погиб в пурге.

Но такое донесение Старцева будет противоречить всей обвинительной версии, согласно которой Семенчук подговорил Старцева не потерять доктора в пути, а убить, что, по мнению обвинителей, он и выполнил. Если же допустить это, что мог тогда сказать Семенчуку Старцев? Только то, что было в действительности: «Я доктора убил по твоему приказанию». И тогда, чтобы снять с себя возможное подозрение, Семенчук должен был начать суетиться, снарядить сейчас же все парты на поиски, кричать, проявить кипучую энергию, потому что цель – убийство – уже достигнута: доктор мертв. Остается только одно – отвести от себя подозрение. Как же ведет себя Семенчук? Он поступает наоборот: проявляет необычайную медлительность и тем тогда еще вызывает подозрение против себя, а теперь это подозрение становится уликой, и в общей системе других судебных доказательств довольно сильной.

Другой пример: одной из улик против Семенчука является то, что он отказался выдать теплую кухлянку доктору, который собирался ехать на мыс Блоссом. Естественно возникает подозрение, не хотел ли Семенчук, чтобы доктор Вульфсон погиб от холода, отправляясь в далекое путешествие без достаточно теплой одежды? Опять это идет вразрез с обвинительной версией, по которой Старцеву было дано задание убить доктора. При таком положении, зачем Семенчуку нужно было отказывать доктору в теплой кухлянке? Наоборот, при данных условиях Семенчук должен был проявить особую заботливость о докторе, чтобы не вызвать лишних подозрений. Ведь во всем этом поведении нет жизненной логики.

Вот почему, мне думается, здесь происходит неправильная оценка поведения Семенчука. Обращение с уликами – очень тонкое дело.

112

Гражданский истец здесь высказал мысль о том, что доктор Вульфсон погиб в первый день выезда, и он это доказывал тем, что в его кармане были обнаружены целые бутерброды, значит он их не успел съесть, а поэтому естественно предположить, что он погиб в первый день выезда. Внешне кажется убедительным, а между тем по делу это совершенно исключается. Гражданский истец забыл о том, что в день выезда, двадцать шестого декабря, Вульфсон и Старцев ночевали в бухте Сомнительной у охотника Кмо, где обедали и пили чай, и выехали от него только утром двадцать седьмого декабря, почему убийство доктора никак не могло произойти двадцать шестого декабря. Вот степень доказательности одних и тех же улик.

Только что разобранные мною улики против Семенчука, вытекающие из его поведения после донесения Старцева, лишний раз убеждают меня в том, что если Старцев действительно убил доктора Вульфсона по подстрекательству другого лица, то таким подстрекателем являлся Вакуленко, а не Семенчук. Старцев здесь, в суде, все время утверждает, что он потерял доктора Вульфсона в пути, и себя винит только за то, что он не привязал к своей нарте нарту доктора. Так, по его словам, он донес и Семенчуку тридцать первого декабря 1934 года.

Если мы поверим Старцеву, что он доложил Семенчуку именно так, как говорит здесь, в суде, то есть, что он потерял доктора Вульфсона в пути, то такое донесение он мог сделать только в двух случаях: если убил за свой страх или по подговору Вакуленко. В обоих этих случаях он должен был как-то оправдать себя перед Семенчуком, и оправдание у него естественное. В пурге заблудились и потеряли друг друга. Если мы Старцеву не поверим, то должны будем признать, что Семенчуку он мог донести только о том, что он убил доктора, а не потерял, так как его оправданием перед Семенчуком в этом случае является выполнение указаний Семенчука, то есть убийство доктора. Но при таком допущении совершенно непонятным становится поведение Семенчука и до убийства и после убийства: оно

113

выходит за пределы того разумного плана действий, которого не лишены и преступники. Об этом я говорил уже раньше.

Вот при таких условиях я ставлю, товарищи судьи, перед вами вопрос, почему версия о том, что вдохновителем и организатором убийства мог быть Вакуленко, а не Семенчук, менее беспочвенна, менее бездоказательна, чем версия о том, что вдохновителем убийства должен быть, по мнению обвинения, только Семенчук? Я не льщу себя надеждой доказать вам, товарищи судьи, невиновность Семенчука, но я хочу доказать, что по вопросу о причастности Семенчука к убийству доктора Вульфсона нет достаточных улик, которые оправдывали бы вынесение обвинительного приговора Семенчуку. Вы знаете, товарищи судьи, что оправдание бывает не только тогда, когда не доказана виновность подсудимого. При свободе вашего внутреннего судейского убеждения и такой же свободной оценке доказательств наш закон в статье 319 Уголовно-процес- суального кодекса требует, чтобы ваш приговор был основан на имеющихся в деле данных, рассмотренных в судебном заседании, чтобы обстоятельства дела были рассмотрены во всей совокупности, чтобы совокупность данных составляла достаточность улик для обвинения подсудимого. Последнее требование ярко отражено в статье 326 Уголовно-процессуального кодекса, которая знает три случая оправдания подсудимого: 1) при неустановлении самого события преступления; 2) при отсутствии в действиях обвиняемого состава преступления и 3) при недостаточности улик для обвинения подсудимого.

Вся моя задача по настоящему делу сводилась к тому, чтобы убедить вас, товарищи судьи, что по вопросу о причастности Семенчука к убийству доктора Вульфсона нет той достаточности улик, которая требуется для вынесения обвинительного приговора. Истина одна, заблуждений много, говорил Платон. На вас, товарищи судьи, лежит ответственнейшая задача – отыскать истину в этом кошмарном преступлении. По мере своих сил я старался помочь вам в этом. Мое положение

114

нелегкое. Мне противостоит обвинение со всех сторон: обвинение со стороны государственного обвинителя, со стороны гражданского истца, обвинение даже со стороны товарища по защите. Как я сказал в начале своей речи, в этом тяжелом положении я шел методом противопоставления обвинению тех глубоких сомнений. которые у меня были и которые остались до последней минуты.

Может быть, свою задачу я выполнил недостаточно полно

инедостаточно хорошо. Но, поверьте, в пределах своих возможностей я выполнил ее перед вами с полной искренностью

ипо совести.

115

Речь члена Московской городской коллегии адвокатов С.К. Казначеева в защиту С.П. Старцева

Речь адвоката С.К. Казначеева1

Товарищи судьи!

Трудно чем-нибудь дополнить сильные слова товарища прокурора о значении этого процесса. Точно так же никто не может, не можем и мы – защитники обвиняемых – не склонить голову перед светлой памятью погибшего на далеком острове Врангеля врача-общественника Николая Львовича Вульф-сона.

Но значение этого процесса, конечно, не заслонит необходимости тщательного анализа улик и доказательств.

Подходя к этой своей основной задаче, я должен сказать о том, чем затруднен анализ уликового материала и какие непреодолимые препятствия стоят перед нами при рассмотрении отдельных улик.

Непосредственно после тех событий, которые мы разбираем, первым следователем и первым, если хотите, судьей был сидящий вместе со Старцевым на скамье подсудимых Семенчук. Вне зависимости от того, установлена ли здесь виновность Семенчука, надо признать, что Семенчук в роли следователя ни при каких условиях не мог быть беспристрастен.

Теперь, через полтора года после событий, мы допрашиваем свидетелей, выясняем, помнят ли они отдельные моменты, помнят ли те или другие разговоры; мы спрашиваем их о том, что через полтора года человеку обычно трудно, а порой и невозможно вспомнить.

В таких делах поэтому огромное значение имеют вещественные доказательства и те данные и материалы, которых, к сожалению, в нашем распоряжении нет. Прокурор был прав,

1 Краткое содержание дела см стр. 94.

116

указывая Куцевалову, нашедшему нарту, что следовало обратить особое внимание на место нахождения нарты, тщательно его обследовать, выяснить, какие там оставлены окурки, какие папиросы, что необходимо было все это собрать и сохранить. Эти моменты для дела имели серьезнейшее значение.

Сейчас же, при отсутствии многих вещественных доказательств, анализ улик чрезвычайно затруднен и на многие возникающие вопросы не всегда можно найти и дать надлежащий исчерпывающий ответ.

Когда вчера и сегодня здесь разбирали отдельные версии, выдвинутые обвиняемыми, и доказывали, что эти версии неправдоподобны, что их надо отбросить, мне казалось, что задача защиты по этому делу несколько проще. Если мне удастся доказать, что только одна версия, именно та, которая изложена

вобвинительном заключении, не доказана, то я вправе считать свою задачу выполненной.

Прежде чем анализировать эту версию, изложенную в обвинительном заключении, разрешите заострить ваше внимание на следующем моменте.

Если бы я считал, что обвинение в отношении Старцева доказано в полной мере, то и тогда я позволил бы себе сказать

– и больше того, стал бы утверждать, – что и тогда применение к Старцеву высшей меры наказания не диктуется необходимостью! И вот почему.

Нельзя возражать против концепции обвинения, которую мы слышали вчера: «Убийство Вульфсона – лишь одно звено

вдеятельности Семенчука... Этот момент имеет подчиненное значение». С этим не согласиться нельзя.

Но какие же выводы отсюда неизбежны? Значит, Старцев даже в случае доказанности обвинения в полной мере является соучастником преступления своего соседа по скамье подсудимых только по одному эпизоду и эпизоду не главному, причем доля и степень его соучастия окончательно не выяснены! При таких условиях надлежит считать, что требование применить

117

к Старцеву высшую меру наказания не может быть признано обоснованным.

Товарищи судьи! Анализируя улики по делу, прежде всего надо присмотреться к личности Старцева, к тем характеристикам его, которые даны свидетелями. Я не берусь прямо решать вопрос о том, насколько Старцев действительно умен и правильно ли утверждение, что он гораздо умнее Семенчука. Допустим даже, что Старцев и умнее, но для меня несомненно, что Старцев гораздо менее культурен, несравненно менее развит, чем Семенчук. Если Старцев хитер, то хитер он своеобразной хитростью полудикаря! А то, что Старцев – полудикарь, утверждает ряд свидетелей. О неграмотности Старцева мы знаем не только с его слов – во всех материалах мы не находим ни одной бумажки, которую Старцев сам составил бы и сам написал. Мы находим только одну подпись Старцева почти печатными буквами. При таком облике Старцева трудно и почти невозможно предположить, чтобы он, как примитивно хитрый человек, мог действительно противопоставить что-ни- будь серьезное всей тяжести отдельных обвинений, которые в разное время против него выдвигались.

Даже в то время когда вел свое расследование Семенчук, положение Старцева было крайне невыгодным. Если предположить, что Старцев – соучастник Семенчука, то ведь тогда Семенчук мог руководствоваться разнообразными мотивами. Одним из таких мотивов могла быть (эта возможность не может считаться исключенной) забота Семенчука о том, чтобы на случай провала этого его следствия, если и останутся ка- кие-нибудь улики, чтобы они говорили против Старцева, а не против Семенчука.

Мы помним характеристики, данные Старцеву бывшими начальниками острова Врангеля товарищами Ушаковым и Минеевым. В то время когда они были на острове, Старцева, как говорится, держали в руках. Он на острове работал и ничего предосудительного не совершал. Лишь после появления Се-

118

менчука, этого помпадура с острова Врангеля, когда там стали твориться возмутительные безобразия, когда гнусная картина этих безобразий дошла до пределов, о которых рассказывал свидетель Крашенинников (я не буду воспроизводить вновь нарисованную им картину), Старцев в условиях такой обстановки сам стал одной из жертв преступной работы Семенчука.

Я просто не могу верить в беспредельное, нечеловеческое упорство Старцева: если бы он был действительно физическим убийцей доктора Вульфсона, он не выдержал бы стройного, казалось бы, безвыходно уличающего его допроса, произведенного в эти дни, – он сознался бы!

Позвольте теперь обратить ваше внимание на характер того расследования, которое производил по этому делу обвиняемый Семенчук.

Прокурор вполне основательно утверждал, и я с этим согласен, что те допросы Старцева, которые мы по этому делу имеем, которые протоколировал обвиняемый Семенчук, содержат много вымысла. Наличие же в показаниях Старцева вымысла прокурор считает доказательством его виновности.

Передо мной встает тогда другой вопрос: кто автор этих выдумок? Можно ли утверждать, что автором их является Старцев?

В самый последний момент судебного следствия Старцеву был задан вопрос – почему при первом допросе на предварительном следствии он показал, что доктор Вульфсон якобы во время поездки обогнал его несколько раз? Так Семенчук запротоколировал допрос Старцева, тогда как Старцев утверждает, что он таких показаний никогда не давал.. Полагаю, что действительно он таких показаний никогда не давал и что в данном случае есть все основания считать, что автором этой выдумки является Семенчук.

Конечно, на первый взгляд может показаться странным, как это так – человек, знающий порядок производства допроса, бывший когда-то милиционером, подписывает показания, о

119

которых говорит потом, что он их не давал... Но трагедия Старцева в другом: он неграмотен. Если Семенчук читал Старцеву протокол допроса, то где гарантия того, что он читал именно то, что было написано в протоколе, а сам Старцев протокола прочитать не мог.

Я считаю, что все следственные действия, совершенные Семенчуком, имели определенную целевую установку.

Если Семенчук был убийцей, то доказывать целеустремленность его допросов излишне. Если Семенчук даже не был убийцей, если это обвинение против него выдвинуто неправильно, то и в таком случае у Семенчука было очень мало оснований правильно вести предварительное расследование. Ведь при всяких условиях Семенчук как начальник острова отвечал за случившееся. И совершенно естественно, что о себе, о своих интересах он своевременно позаботился сразу же, когда начал вести следствие.

Наконец, об искусственном направлении этого расследования Семенчука говорит не только допрос Старцева. В нашем распоряжении есть целый ряд документов, содержание которых по меньшей мере непонятно и указывает на то, в каком направлении тогда велось следствие! Вчитайтесь в рапорт Вакуленко: поражает, как это Вакуленко, побывавший один раз на месте происшествия, безапелляционно заявляет в рапорте, что именно двадцать седьмого декабря погиб доктор. Вакуленко в этом рапорте берет на себя даже функции эксперта по такому, например, вопросу, как определение по состоянию снега, сколько времени мог пролежать в снегу труп доктора Вульфсона.

Больше того, в рапорте приводятся даже объяснения по вопросу о том, как сломался тот винчестер, который на протяжении судебного заседания лежал на столе как вещественное доказательство. Все это свидетельствует о характере расследования, которое вел Семенчук с помощью Вакуленко.

Наконец, подойду к моменту, который, по-моему, имеет исключительное значение в настоящем деле. Вспомним карти-

120