Защитительные речи советских адвокатов. Часть 2

якобы знают друг друга с 1950 года и они, свидетели, видели их неоднократно вместе.

Таковы улики, которые прокурор считает достаточными для признания Мигунова виновным в сбыте похищенного железа и осуждения его к заключению в исправительно-трудовой лагерь сроком на 10 лет.

Рассмотрим каждую улику в отдельности и определим ее доказательственную ценность.

Когда речь идет о таком шатком, требующем особенно пристального внимания и настороженности источнике доказывания, как показания обвиняемого, изобличающего своего соседа по скамье подсудимых, личность оговаривающего, естественно, имеет чрезвычайно важное значение.

Что представляет собой тот, кто выступает в роли разоблачителя? Каковы его общественная физиономия, его моральный облик, мотивы его поведения? Выступает ли он как бескорыстный правдолюбец, искатель истины и справедливости или его разоблачительные показания продиктованы иными, менее благородными побуждениями?

Только разобравшись во всех этих вопросах, можно по достоинству оценить такие показания.

О социальном и морально-психологическом облике Лошакова не стоит много говорить. Его анкетные данные – предыдущая судимость за участие в крупном хищении социалистической собственности, отсутствие определенных занятий и определенного местожительства – говорят сами за себя. Лошаков порхает по жизни с места на место, из одного учреждения в другое в поисках случайных заработков. Его поведение в суде напоминает метания лисицы, сбивающей со следа охотника.

Что представляют собой показания Лошакова по существу? Внимательно изучив и сопоставив показания Лошакова, данные в разное время на предварительном следствии, его показания в судебном заседании, легко обнаружить путаный и

сбивчивый характер его утверждений.

71

На предварительном следствии Лошаков говорил, что он ездил с Мигуновым сбывать железо в Петушки в ноябре 1951 года. Когда выяснилось, что эту поездку можно приурочить только к случаю хищения железа с завода, одиннадцатого октября, Лошаков, не моргнув глазом, стал утверждать, что это было именно в октябре.

Лошаков на предварительном следствии утверждал, что он встретил Чурилина вместе с Мигуновым в переулке возле конторы Мебельстроя и тут же, по предложению Чурилина, сел вместе с Мигуновым в выехавшую со двора конторы грузовую машину и поехал в Петушки. В судебном же заседании он заявил, что возле конторы он встретил одного Чурилина, который повел его на Сущевский вал – минутах в пятнадцати ходьбы от конторы и привел его к машине, в которой сидел уже Мигунов. Уличенный в противоречивых показаниях, Лошаков вынужден был заявить, что он на предварительном следствии дал неправильные показания о месте встречи.

Лошаков сначала утверждал, что железо было продано вне дома Большова, где они остановились с Мигуновым, что он никакого участия в продаже железа не принимал, никаких денег не получал, а лишь участвовал в выпивке.

В дальнейшем Лошаков внес в эти свои показания «небольшую поправку». Оказывается, часть железа продал он и получил 1400 рублей.

Эти и многие другие противоречия в показаниях Лошакова, конечно, не случайны. Все его поведение свидетельствует о том, что он проявляет крайнюю заинтересованность в преуменьшении,затушевываниисвоейдействительнойроли.Онлезетизкожи вон, чтобы казаться в этом деле самой маленькой, едва заметной фигурой, чуть ли не жертвой эксплуатации со стороны крупных хищников – расхитителей социалистической собственности.

Слушая Лошакова, я вспомнил известную басенку о монахе, который, желая оскоромиться в постный день, приговаривал, с вожделением поглядывая на лежавшего перед ним на

72

столе поросенка: «Порося, порося, превратись в карася!» Разница между Лошаковым и этим монахом лишь в том, что монах хотел, чтобы поросенок превратился в карасенка, а Лошаков сам хочет предстать перед судом этакой мелкой рыбешкой, попавшей в пасть акулы.

Отсюда его лживые утверждения, что он будто бы ездил только в качестве сопровождавшего Мигунова и его участие ограничилось лишь тем, что он помогал разгружать железо.

На самом деле Лошаков играл активную роль: он был посредником между Чурилиным и Большовым, он нашел место для сбыта железа, он принимал непосредственное участие в его продаже.

Анализируя показания Лошакова, представитель государственного обвинения заявил, что эти показания не являются оговором и заслуживают безусловного доверия.

Прокурор говорил о том, что Лошакову нет смысла оговаривать Мигунова, так как у них не было неприязненных отношений. Было бы точнее сказать – у них не было вообще никаких отношений. Но Мигунов, а не тот, кто в действительности ездил с Лошаковым в Петушки, оказался задержанным и предъявленным для опознания Лошакову. И Лошаков, что называется, не поперхнувшись, опознал Мигунова и стал его изобличать.

Правда, Лошаков, по свидетельству Большова, называл приехавшего с ним человека «Кузьмичом»...

Но если этот «Кузьмич» и был Мигуновым, почему Большов не опознал его ни на предварительном следствии, ни в судебном заседании?

Почему Мигунова не опознали другие лица, видевшие «Кузьмича»? Например, свидетель Соломаха при предъявлении ему Мигунова категорически заявил, что он его не знает.

Еще одна веская, по мнению следственных органов и прокурора, улика, – «особая примета», якобы совпадающая у Мигунова и «Кузьмича», бывшего с Лошаковым в Петушках, – бельмо на одном глазу.

73

Яхотел бы прежде всего обратить внимание судебной коллегии на то, что эта «особая примета» появилась в показаниях Большова не сразу. В первый раз он был допрошен шестнадцатого февраля 1953 года, то есть до ареста Мигунова. Вот его показания

оспутнике Лошакова: «Лет сорока, ниже среднего роста, плотного телосложения, лицо круглое, нос небольшой, курносый, одет был в темно-синее пальто» – и все, ни звука об особых приметах!

Но вот проходит два месяца. За это время успевают арестовать Мигунова, несколько раз допросить Лошакова; кстати, его первые показания, на которые он ссылается в протоколе допроса от девятого апреля 1953 года, в деле почему-то отсутствуют. Затем предъявляют Мигунова для опознания Лошакову.

И только после этого в показаниях Большова появляется ссылка на то, что «Кузьмич», приехавший с Лошаковым, был «кривым» – с бельмом на одном глазу.

Яменьше всего склонен подозревать Большова в недобросовестности. Но иногда свидетели, сами того не замечая, поддаются внушению допрашивающего лица и начинают верить в то, чего на самом деле не было.

Но в конце концов несущественно, был ли тот «Кузьмич», приехавший в Петушки, действительно кривым. Важно то, что дефект глаза у Мигунова не совпадает с тем недостатком, о котором говорил Большов: у Мигунова никакого бельма на глазу нет. В 1943 году он был ранен в голову и в глаз, и у него просто стянуло веко и прикрыт глаз.

На заданный мною вопрос, соответствует ли облик Мигунова приметам «Кузьмича», указанным им на предварительном следствии, Большов ответил без всяких колебаний: «Нет, не соответствует. Мигунов выглядит старше, он высокого роста, нос у него большой и длинный, а не маленький и курносый».

Таким образом, показания Большова не только не подтверждают, что Мигунов и «Кузьмич», бывший в Петушках, – одно и то же лицо, а, наоборот, опровергают это утверждение следственных органов и прокурора.

74

Не может служить доказательством виновности Мигунова ни само по себе, ни в совокупности с другими уликами то обстоятельство, что он на предварительном следствии отрицал свое знакомство с Лошаковым, свидетель же Филимонов в судебном заседании показал, что видел Мигунова и Лошакова на квартире у Исаева.

Подсудимый Мигунов объяснил, что фамилия Лошакова ему не была известна, и до того, как он увидел Лошакова, он отрицал свое знакомство с ним. Когда же он увидел Лошакова, то припомнил, что он его где-то видел, – может быть, это было в конторе Мебельстроя, куда Лошаков приходил к Чурилину, а может быть, на квартире Исаева.

Если вспомнить, что Филимонов говорил о единственном случае, когда он видел Мигунова и Лошакова у Исаева, и что, по его словам, там были в это время и другие лица, то вряд ли можно найти серьезные противоречия между показаниями Мигунова и Филимонова.

Вот, товарищи судьи, и все улики, собранные следствен- но-прокурорскими органами против Мигунова. Думаю, что эти улики по своей доказательственной ценности слишком недостаточны, чтобы они могли быть положены в основу обвинительного приговора.

Мигунов уже немолодой человек – ему скоро исполнится пятьдесят лет. Свою полувековую жизнь он прожил безупречно, как говорится, без сучка и задоринки. Пять военных лет Мигунов провел в Советской Армии. Его трудовой стаж не имеет никаких пробелов и изъянов. Неужели на основании столь шатких и сомнительных доказательств можно осудить Мигунова и отправить его на 10 лет в исправительно-трудовой лагерь? Этому трудно поверить.

Я прошу вынести Мигунову оправдательный приговор.

75

Речь члена Московской городской коллегии адвокатов А.В. Залесского в защиту И.С. Кунова

Краткое содержание дела

И.С. Кунову было предъявлено обвинение в том, «что он, работая закройщиком на фабрике «Спортинвентарь» № 2 треста «Мосгоркожобувьпром», являясь участником группы расхитителей ко-

жевенных товаров, организованной бывшим руководством фабрики

Пачиным, Пияном, Зиминым, Камановым и другими, систематически на протяжении с июля 1951 года по август 1952 года занимался хищением кожи с фабрики, создавая скрытую от учета экономию кожи при раскрое изделий. Эту кожу он передавал Пачину, получая

от последнего долю при реализации похищенного; всего, таким обра-

зом, за период с июля 1951 года по август 1952 года преступной группой с фабрики было похищено 360 778,25 дециметра кожевенных товаров на сумму 294 965 рублей, то есть в совершении преступления, предусмотренного статьей 2 Указа Президиума Верховного Совета

СССР от 4 июня 1947 года «Об уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества».

Дело слушалось в Судебной коллегии по уголовным делам Московского городского суда в течение января и февраля 1954 года.

В своем приговоре суд признал доказанным, что с августа 1951

года по август 1952 года Кунов совместно с Пачиным похитил 11432

дециметра кожи на 9614 рублей, за что получил от Пачина 2000

рублей. Согласно приговору, Кунов признан виновным по статье 2 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 4 июня 1947 года «Об

уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества» и в силу Указа Президиума Верховного Совета СССР от 27 марта 1953 года «Об амнистии» освобожден от наказания.

Этот приговор вошел в законную силу.

76

Речь адвоката А.В. Залесского

Товарищи судьи!

Когда мы говорим о соблюдении социалистической законности, то имеем в виду, что не только нельзя привлечь к уголовной ответственности и осудить человека, который ничего не совершил и ни в чем не повинен, но и нельзя осудить человека не за то преступление которое он в действительности совершил.

В начале своей обвинительной речи прокурор сказал, что при вынесении приговора суд в отношении каждого подсудимого должен учесть его роль и степень участия в совершении преступления, его возраст, здоровье. К сожалению, в дальнейшем прокурор, по существу, отошел от этого правильного тезиса и вернулся к утверждениям обвинительного заключения, точно он не присутствовал на двухмесячном судебном процессе.

Обвинительное же заключение не соответствует материалам дела. Конструкция обвинения выходит за их пределы.

Этим и объясняется, что в данном деле мы на каждом шагу сталкиваемся с огромным количеством противоречий и неувязок.

Кунов обвиняется с том, что, работая закройщиком на фабрике «Спортинвентарь» № 2 (в последующем я не буду упоминать ее номера), являлся участником преступной группы, похищавшей на фабрике кожу с июля 1951 года по август 1952 года В обвинительном заключении указано, что хищение производилось путем экономии кожи при раскрое. Сэкономленную кожу закройщики скрывали от учета и передавали ее начальнику раскройного цеха Пачину, от которого получали долю при реализации похищенного.

Прокурор считает, что Кунов вместе со всеми другими подсудимыми должен нести солидарную ответственность за всю похищенную на фабрике кожу в сумме 294 тысячи с лишним рублей.

77

На предварительном следствии и в суде Кунов не признал себя виновным в том, что он являлся участником группы расхитителей. Он заявил, что, сдавая сэкономленную кожу Пачину, не знал, что последний утаит ее от учета.

Кунов ежемесячно сдавал около тысячи дециметров сэкономленной при раскрое кожи. Следовательно, за год он сдал около двенадцати тысяч дециметров кожи.

Кунов не отрицал, что уже после сдачи кожи он получил от Пачина две тысячи рублей.

Казалось бы, что именно данные конкретные действия и могут быть Кунову вменены в вину.

Органам же следствия это показалось слишком незначительным, и в обвинительном заключении изложена версия об участии Кунова в хищении почти на триста тысяч рублей.

По правилам строительной техники при возведении здания прежде всего необходимо обеспечить надлежащие опоры. Если автор проекта не предусмотрел надлежащей крепости опор, то здание, возведенное на таких опорах, обязательно даст трещину, опоры согнутся, а само здание может не только дать осадку, но и обвалиться.

Однако в строительной технике допустимо, чтобы автор проекта раньше наметил масштабы здания, а потом уже под эти масштабы рассчитал опоры. В уголовном же деле, пользуясь терминологией строительной техники, надо прежде всего взять за основу имеющиеся опоры, то есть материалы дела, и уже по ним строить соответствующее здание – конструкцию обвинения. Поэтому, когда эта конструкция оказывается в полном противоречии с материалами дела, получается неприглядная картина.

Достаточно ли только освобождения из-под стражи, скажем, для моего подзащитного Кунова, если учесть, что, по мнению прокурора, он все же должен быть признан виновным в участии в хищении кожи на сумму 294 тысячи с лишним рублей, носить клеймо расхитителя такой крупной суммы и погашать ее до конца своих дней? Этого, безусловно, недостаточно.

78

Необходимо четко и ясно установить, в чем вина Кунова, за что конкретно он должен нести ответственность. Вот почему я позволю себе дать анализ судебных доказательств в соответствии с теми вопросами, которые стоят перед защитой бывших закройщиков фабрики.

Чтобы правильно определить положение закройщика в этом деле, нельзя не сказать о том, в какой обстановке возникли события, которые являются предметом рассмотрения суда.

По обвинительному заключению начало преступления относится к середине 1951 года. Это – год, когда с предложениями по вопросу об экономии, о мобилизации внутренних ресурсов выступали многие знатные люди нашей страны, нашей столицы.

Подсудимые и некоторые свидетели говорили здесь о том, как ставился вопрос об экономии кожи на фабрике. Они рассказывали о совещаниях и собраниях, на которых этот вопрос не сходил с повестки дня.

В условиях, когда ежедневно в печати, на всех предприятиях, на каждом собрании, митинге и даже во время обеденных перерывов говорилось о необходимости экономии сырья, совершенно естественно, что и закройщики фабрики «Спортинвентарь», когда перед ними был поставлен вопрос об экономии, восприняли этот призыв как закономерный и обязательный для них.

Поэтому сама постановка этого вопроса перед закройщиками не могла вызвать у них никаких сомнений.

Когда закройщикам предложили давать дополнительную экономию, они не могли подумать о том, что речь идет о ка- ком-то хищении. Психологически это было именно так: они не представляли себе, что какая-то кожа должна быть похищена; никто им не говорил: «Я тебе выдам восемьсот дециметров, а запишу тысячу дециметров». Так не было: давали тысячу дециметров и на тысячу дециметров представляли крой. А что было дальше, этого никто из них не знал.

79

Прокурор обратил ваше внимание на то, что на предварительном следствии или в ходе дознания кто-то якобы говорил, что кожу сдавали в фонд руководителя фабрики. Но если вы внимательно прочитаете эти показания, то увидите, что одни выражают это словами «В фонд фабрики», другие говорят: «В фонд руководителя фабрики». В том и другом случае здесь нет того смысла, какой произвольно пытается придать этим показаниям представитель государственного обвинения.

Прокурор ссылается на подсудимую Балясникову. Однако Балясникова в своих показаниях нигде не говорит о том, что речь шла о сдаче сэкономленной кожи или кроя изделий, сделанных из этой кожи, в фонд руководителя фабрики.

По поводу злополучного совещания, которое пытались представить как тайное, прокурор признал, что вряд ли стоит говорить о том, тайным оно было или явным. Вообще, какое это тайное совещание, на котором присутствовали пятнадцать или двадцать человек? Какое это тайное совещание, когда собрались все рабочие цеха? И об этом ведь говорят не только подсудимые по настоящему делу, но и ряд свидетелей-закрой- щиков, в отношении которых дело прекращено или в отношении которых оно даже не возбуждалось. Я имею в виду таких свидетелей, как Блинов, Кац, Козлов, Лаврентьев, Ларионова, Михлин, Циферблат. Разве кто-нибудь из них говорил о таком «тайном» совещании или о том, что перед ними ставился вопрос о хищении кожи? Никто никогда!

Сдавали же они кожу вместе с теми, кто сидит на скамье подсудимых, и следователь поверил, что они не совершали злоупотреблений, прекратив в отношении их дело производством.

Это было совещание закройщиков, на котором обсуждался вопрос об экономии кожи, но отнюдь не о ее хищении.

Свидетель Блинов на предварительном следствии и в суде показал: «Все закройщики, в том числе и я, сдавали экономию

80