Защитительные речи советских адвокатов. Часть 2

ме доктора Вульфсона. И, несмотря на то что Вакуленко оставил предсмертную записку, в которой просил в его смерти никого не винить и браслет отдать жене, портрет отца – другу, вещи отдать Палю; несмотря на то что Вакуленко застрелился в доме, где жили шесть зимовщиков, застрелился из ружья, выстрел из которого мог привлечь большое внимание, и что у него дверь была заперта изнутри, – здесь все же старались посеять сомнение в том, что он покончил жизнь самоубийством.

Все это свидетельствует о том, что и государственный обвинитель и гражданский истец прекрасно понимают, что выдвинутый в данном деле мотив убийства недостаточно обосновывает это преступление. И с этой точки зрения я лично не вижу вообще достаточного мотива для убийства доктора Вульфсона главным образом потому, что оно не достигает той цели, ради которой совершилось преступление.

Я не говорю уже о том, что как бы ни были тяжки преступления первой категории, они тяжки, конечно, с точки зрения общественно-политической, но их так не расценивал сам Семенчук. Семенчук в политическом смысле – невежественный человек, и в его глазах преступления, творимые им, не имели того одиозного значения, которое они имеют в наших глазах.

Отсюда естественно, что у него не могло быть такого субъективного восприятия, чтобы скрыть одно преступление, которое он сам не считает столь одиозным, как мы, совершить другое, более тяжкое, за которым должен последовать целый ряд убийств. На что он может рассчитывать? Нужно быть без головы, с ума сойти, прежде чем на это решиться. Хотя в деле и имеется акт профессора Краснушкина о том, что Семенчук страдает сухоткой спинного мозга, но он вменяем, психика его не поражена. На что в таких условиях человек может рассчитывать? Неужели он думал, что все это может пройти безнаказанно: убил одного, убил другого, убил третьего, до каких же пор и до какого предела, где конец? У преступника тоже должна быть логика. Где она здесь?

101

Я понимаю, что в отдельные моменты логика может отсутствовать, но в общей цепи событий она должна же быть. Ведь в том примере, который я вам привел в начале речи, была определенная логическая последовательность. Тальма убивает Болдыреву, выходит из комнаты Савинова, он убивает ее, чтобы не было свидетельницы, а потом совершает поджог для того, чтобы скрыть преступление. Здесь имеется известная логическая последовательность. Но нет никакой логики в том, чтобы покрыть преступление, которое в сознании Семенчука не представляется тяжким, другим, которое даже для его сознания не может представляться иначе, как чудовищным, а главное – не достигающим поставленной цели.

Семенчук должен был понимать, что при том положении, которое создалось на острове Врангеля, должны быть устранены как свидетели не только Вульфсон, Фельдман, Вакуленко, Старцев, но и все остальные зимовщики. И даже в этом случае круг свидетелей не останется замкнутым, так как мы имеем письменные свидетельства постоянных жителей этого острова. Исходя из этого, нужно было уничтожить весь остров.

Скажу несколько слов о требованиях закона в смысле оценки доказательств. Закон предоставляет вам, товарищи судьи, полную свободу для вашего внутреннего убеждения. Но он требует, чтобы это убеждение основывалось на доказательствах и чтобы совокупность этих доказательств составляла достаточность улик. Последнее требование вытекает из пункта 3 статьи 326 Уголовно-процессуального кодекса РСФСР.

По настоящему делу некоторые положения были выдвинуты вообще без всяких доказательств. Я уже указывал вам, что у гражданского истца нет никаких доказательств, что смерть Вакуленко, смерть Тагью являются неестественными или во всяком случае подозрительными. Многие положения покоятся на таких данных, которые трудно считать судебным аргументом.

Нельзя, товарищи судьи, забывать, что между моментом совершения преступления и моментом разбора дела в суде

102

прошло полтора года. Человеческая память имеет свои пределы. Вот почему полагаться на свидетельские показания для установления отдельных дат, времени, часов, минут едва ли возможно. Между тем в такого рода делах эти мелкие данные иногда имеют большое значение. Поскольку точность их установить почти невозможно, нам надлежит, товарищи судьи, остановиться на некоторых основных моментах обвинения. И одним из таких моментов я считал мотив преступления, достаточность этого мотива, его логичность и в какой мере он приводит или отдаляет от поставленных целей. В этом смысле я не могу обойти молчанием еще одно важное обстоятельство.

Вспомните, товарищи судьи, что двадцать четвертого сентября доктор Вульфсон подал на имя Семенчука рапорт о том, чтобы его переправили с острова на материк, причем в этом рапорте он не столько обвинял Семенчука, сколько Карбовского, возглавлявшего склоку среди зимовщиков. Это было за три месяца до убийства.

Я спрашиваю: зачем же убивать, если человек мог легко и легально избавиться от Вульфсона? Нужно иметь в виду, что Вульфсон, конечно, поехал бы на материк не один, а вместе со своей женой Фельдман, с которой у Семенчука были более натянутые отношения, чем с Вульфсоном. Почему же не воспользоваться было такой возможностью и не избавиться одновременно от двух наиболее опасных свидетелей самым простым и легальным способом? А что делает Семенчук? Он в этом отказывает и оставляет их на острове для того, чтобы совершить убийство, а самому расплатиться за это жизнью. Не вижу логики. Все это, вместе взятое, привело меня к такой постановке вопроса: а было ли в данном случае убийство?

Этот вопрос тревожил меня в течение всего процесса. И если мне приходилось иногда на процессе быть мало активным внешне, то внутренняя работа, в частности по разработке этого вопроса, шла непрерывно. Это понятно, так как затронутый вопрос – один из основных в данном деле.

103

Если бы удалось доказать, что те повреждения, которые получил Вульфсон, можно объяснить несчастным случаем, если бы такая версия была столь же правдоподобна, как версия насильственной смерти, – защита чувствовала бы себя крепко. И в первый момент, когда я изучал это дело, я считал, что эти две версии одинаково возможны. Я скажу, что меня привело к этому мнению. Труп Вульфсона был найден в трех километрах от нарты по направлению к бухте Сомнительной. На нарте остались тулуп и оленья постель: создается впечатление, что человек в ватной одежде и кухлянке отправился в бухту Сомнительную. Это тем более вероятно, что второго следа около нарты, по словам свидетеля Куцевалова, не было. Я допускал, что, выбившись из сил, блуждая в пурге, собаки не шли и зарылись среди поля, и Вульфсон впал в ту душевную депрессию, о которой говорил здесь товарищ прокурор. Он остался один среди бушующей пурги в поле. Его охватил страх. Страх породил отчаяние. Отчаяние иногда родит безумие. Конечно, безумие оставить в пургу нарту и идти одному хотя бы и по направлению к селению. Но я уже сказал, что это безумие порождается иногда отчаянием, а отчаяние – страхом.

И вот если вы согласитесь со мной, что такова была жизненная картина, то должны будете признать, что первое, что должен был сделать Бульфсон, – это сбросить тулуп, в котором нельзя идти. И тулуп действительно оказался на нарте. Далее, вполне допустимо, что дорогой, обессилев, он падает и наносит себе те повреждения, какие у него были обнаружены. Мне казалось, что те прижизненные повреждения, которые обнаружились у доктора Вульфсона, могли быть от падения при несчастном случае, если он ударился об лед.

В книге Зинаиды Рихтер указывается, что снег на острове Врангеля бывает иногда таким твердым, что тяжело груженая нарта не оставляет следа. Акты медицинских вскрытий и заключение экспертов исключают возможность повреждения доктора Вульфсона от падения и допускают только насильс-

104

твенную смерть. Я и сейчас не исключаю абсолютно возможности повреждения от несчастного случая. В этом смысле медицинские заключения меня не убеждают, и вот почему сколько бы эксперт Семеновский, действуя методом исключения, ни опровергал отдельных версий, я скажу одно: даже при всей его опытности и талантливости всего разнообразия жизненных явлений он уловить не может. Это выходит за пределы человеческих сил.

И если дальнейшее изучение дела привело меня к убеждению, что больше вероятия допускать насильственный удар, чем несчастный случай, то скажу откровенно, в этом меня убеждают не показание эксперта, а обстановка нахождения трупа и показания товарища Ушакова. Показания последнего – самые сильные из тех, которые здесь были. Его показания о том, что собаки в пургу не отойдут друг от друга, – глубоко жизненны

иправильны. Я знаю, что не только собака в пургу и метель, но

илошади никогда не следуют отдельно, никогда не отделяются друг от друга, а идут вместе. По-видимому, ими руководит инстинкт самосохранения.

Вот почему трудно допустить правдивость версии Старцева, что собаки Вульфсона обогнали его собак и умчались вперед. Второе, что имеет большое значение, – это обстановка, в какой нашли труп. В частности, разбросанные рукавицы, ссадины на руках, надломленный винчестер, оторванная пола кухлянки – все это производит впечатление следов борьбы. Когда я все это разобрал, я пришел к печальному для себя выводу: не исключая абсолютно возможности повреждения при падении, приходится сказать, что более вероятно, что те повреждения, которые оказались у доктора Вульфсона, явились результатом насильственного удара посторонней рукой. Повторяю, для меня такой вывод печален, так как из всех версий, которые мы ставим перед вами, вы будете выбирать те, которые вам кажутся жизненно-убедительными, а наиболее убедительна в данном случае версия о насильственной смерти.

105

После этого совершенно безразлично, как последовала смерть: моментально от сотрясения мозга, как утверждает эксперт Семеновский, или от кровоизлияния в мозг с последующим замерзанием, как говорит акт Крашенинникова.

Я лично считаю, что акт Крашенинникова – очень грамотно составленный медицинский акт, и он правильнее разрешает, по моему мнению, проблему смерти Вульфсона, чем акт Семеновского. Вопрос этот имел бы огромное значение, если бы у защиты было убеждение, что по настоящему делу имеются равные шансы объяснить прижизненные повреждения Вульфсона и от несчастного случая и от насильственного удара.

Но если мы приходим к убеждению, что смерть Вульфсона насильственная, естественно, возникает другой вопрос: кто мог быть и кто явился действительным физическим убийцей? Вопрос этот не бесспорный. Вы слышали, товарищи судьи, что защитник Старцева товарищ Казначеев считает, что физическими убийцами Вульфсона могли быть или Вакуленко, или Семенчук, от себя добавлю, или Старцев. Не знаю, насколько это убедительно или неубедительно, но если возникает вопрос, кто убийца – Старцев, Семенчук, Вакуленко, то вы, как судьи, не можете сказать, что убийцей является и л и Старцев, и л и Вакуленко, и л и Семенчук. Ваша задача сказать, к т о и м е н н о убийца.

Товарищ прокурор иронически отнесся к тому, что здесь было сказано о возможном убийстве или шаманом, или теми, кто ему верит. Позвольте мне ответить на эту иронию не своими словами, а словами книги Зинаиды Рихтер, которая приобщена к делу. Разрешите огласить два места из этой книги. Рихтер пишет: «Одновременно ему (речь идет о товарище Ушакове) пришлось заботиться о пропитании колонии и вести культурно-просветительную работу среди эскимосов, бороться с их предрассудками и влиянием шаманов. Эскимосы очень суеверные, и это плохо отражается на охоте. Если охотник заметил, что собака зевнула, то немедленно, какая бы ни была охота, вернется домой, считая это дурным предзнаменовани-

106

ем. Но если чайка разинет рот, – это хорошее предзнаменование». Насколько велико влияние шаманов, показывает случай с одним из лучших охотников острова Врангеля – Паля, который оказался отцеубийцей.

Рихтер так пишет об этом трагическом случае: «Как-то Паля со стариком-отцом отправился на охоту на моржей. Начался шторм, и охотников унесло на льдине в океан. Гибель была неминуема. Отец Паля, шаман, помолившись богам, объявил, что боги требуют его смерти, и Паля должен застрелить его. Это спасет остальных. Паля любил отца, но не смел ослушаться и застрелил его. Когда буря утихла, льдину с Паля и трупом отца прибило к берегу».

Я знаю, какую громадную культурно-просветительную работу ведет советская власть на далеком Севере. Я вам укажу яркий пример величайших достижений в этом смысле. Здесь, в суде, мы получили письма с острова Врангеля от местного населения, от эскимосов. Это ли не показатель культурной работы? Но я знаю другое, товарищи судьи, – как тяжело выкорчевываются исторические традиции суеверий.

Вы спросите меня: есть ли у меня определенное подозрение на кого-нибудь? Я отвечу, конечно, нет. Но в свою очередь я спрашиваю: можно ли совершенно исключить возможность убийства Вульфсона кем-либо из местных жителей? Я ставлю, товарищи судьи, этот вопрос перед вами. Я высказываю перед вами свои сомнения и возможные предположения. Вы, может быть, мне скажете, что из всех возможностей вы считаете жизненно правдоподобной ту, которую поддерживает обвинение, – физическим убийцей был Старцев. Может быть, вы будете правы, а может быть, и ошибетесь. Вот, чтобы не было этой ошибки, я и считаю необходимым для себя указать иные возможные версии, которые вы должны будете разрешить в своей совещательной комнате.

Случай, который я приводил из книги Рихтер, показывает, что версия о возможном убийстве доктора кем-либо из местных

107

жителей решается не так просто, как кажется. Но вопрос, кто был физическим убийцей, меня интересует сравнительно мало, потому что и государственный обвинитель и гражданский истец приходят к убеждению, что ни Семенчук, ни Вакуленко физическими убийцами быть не могли, и в этом я с ними согласен. Меня гораздо больше интересует вопрос, кто был подстрекателем убийства, если убийство действительно было совершено Старцевым.

Вчера прокурор собрал ту сумму косвенных улик, которые привели его к мысли о том, что подстрекателем мог быть только Семенчук, хотя государственный обвинитель допускает возможность, что в этой компании мог участвовать и Вакуленко. А что значит это допущение государственного обвинителя, что в этой компании мог участвовать и Вакуленко? Естественный вопрос: а почему не мог быть подстрекателем один Вакуленко? Давайте разберемся в этом вопросе с точки зрения мотива убийства, нравственного облика Вакуленко и поведения его до убийства, во время поисков и после убийства. Я иду в этом смысле по следам обвинителя.

Мотив убийства, нравственный облик и подозрительное поведение Семенчука дали основание государственному обвинителю считать его подстрекателем и вдохновителем убийства доктора Вульфсона. Приложим этот же самый масштаб к Вакуленко. То, что Вакуленко питал злобу к доктору Вульфсону, – бесспорно. Вам здесь гражданский истец правильно указал на случай, который был накануне отъезда доктора Вульфсона на мыс Блоссом, когда пьяный Вакуленко ворвался к доктору с ножом. После этого отношения между ними стали еще более натянутыми. Разоблачения своего безобразного поведения на острове Врангеля Вакуленко мог бояться не меньше, чем Семенчук. И если вы считаете, что этот мотив был достаточен для Семенчука, чтобы пойти на убийство, то почему он оказывается недостаточным для Вакуленко?

Второй момент – нравственный облик Вакуленко. Охарактеризую его словами прокурора: склока, сплетни, ябеда и про-

108

вокация – вот стихия Вакуленко. И, живя в этой стихии, дыша ею, этот человек мог легко спровоцировать Старцева на убийство доктора Вульфсона. Ведь этой возможности не исключает и государственный обвинитель, не исключает, по моему мнению,

ипредварительное следствие. В одном из постановлений следователя указано, что Семенчук привлекается за убийство доктора Вульфсона по сговору с Вакуленко. Учтите, товарищи судьи, все то, что про Вакуленко говорили свидетели в суде, как этот человек натравливал одного на другого, в глаза льстил, за глаза ругал, как этот человек жил склокой и провокацией.

Почему при этих данных он не мог быть вдохновителем

иорганизатором убийства доктора Вульфсона? Так рисуется дело с точки зрения нравственного облика Вакуленко. Ну, а с точки зрения подозрительного поведения его до убийства, во время поисков и после убийства? Разве здесь меньше данных, чем в отношении Семенчука?

Позвольте обратить ваше внимание, товарищи судьи, на следующие обстоятельства. Вам известно, что первым обнаружил труп Вульфсона Вакуленко вместе с охотником Тагью, причем было условлено, что тот, кто обнаружит труп, должен дать три выстрела. Вполне понятно почему. Обнаруживший труп не только должен дать три выстрела, но должен оставить труп на месте, потому что громадное следственное значение имеет непосредственный осмотр места преступления. Ведь нам сейчас приходится гадать, в каком положении был труп. И когда здесь говорят о том, что труп лежал лицом вверх, то это можно обосновать только рапортом Вакуленко. Но если можно говорить о том, что Семенчук мог вести пристрастно следствие, то такое же пристрастие мог проявлять и Вакуленко, если он причастен к этому убийству.

Ивот Вакуленко, вместо того чтобы дать три выстрела и тем вызвать к себе всю зимовку с мыса Сомнительного, наконец, вместо того, чтобы поехать и сообщить о месте нахождения трупа, привозит труп сам в бухту, причем на нарту кладет

109

его один, так как Тагью отказался, по словам Вакуленко, помочь из-за религиозных суеверий: он не может касаться трупа на другой или на третий день после смерти. Этот факт разве не является подозрительным в поведении Вакуленко?

В самом деле, чем можно объяснить, что Вакуленко не выполнил обязательных условий при нахождении трупа? Он, конечно, понимал, какое значение для обнаружения преступления имеет непосредственный осмотр места нахождения трупа. Позволю себе обратить внимание на следующие обстоятельства. Когда труп Вульфсона был привезен в бухту Сомнительную, Вакуленко предложил пустить его в лунку, то есть под лед. Гражданский истец неправ в том, что это предложение сделал якобы Семенчук. Это неправильно. По этому поводу мы имели здесь показания Куцевалова, который определенно указал, что это хотел сделать Вакуленко, и когда зимовщики не согласились, Вакуленко предлагал Старцеву бросить труп по дороге в снег. Этот факт безразличен или он вызывает определенные подозрения?

Далее, мы установили здесь, в суде, что Вакуленко говорил и спрашивал даже разрешения Семенчука «пустить в расход» товарища Фельдман. Мы установили, наконец, здесь, что Вакуленко покончил жизнь самоубийством незадолго до приезда на остров Врангеля Жердева, и буквально все, кто касался этого самоубийства, приходили к выводу, что оно находится в связи с убийством доктора Вульфсона. Я тоже стою на этой точке зрения.

При всех установленных фактах я спрашиваю: почему мы должны обязательно иметь двух подстрекателей – и Семенчука, и Вакуленко? Почему нельзя допустить, если нужен подстрекатель, что это один Вакуленко, у которого, по моему мнению, был достаточный мотив для убийства; мораль его не остановит от совершения гнусности и поведение его более подозрительно, чем Семенчука. А если это было в действительности так, товарищи судьи?

110