Защитительные речи советских адвокатов. Часть 2

Речь члена Московской городской коллегии адвокатов Н.В. Коммодова в защиту

К.Д. Семенчука

Краткое содержание дела

(по обвинительному заключению)

Семенчук был предан суду по обвинению в том, что в 1934/35 году, являясь начальником полярной станции острова Врангеля и

злоупотребляя своим служебным положением, ущемлял коренное

население в снабжении его продовольствием и топливом, сорвал ему охоту на морского зверя, допускал явно издевательские действия в отношении коллектива зимовщиков и, опасаясь разоблачений своих действий со стороны врача полярной станции Вульфсона, органи-

зовал убийство последнего, склонив к этому проводника Старцева,

каковое убийство и было совершено между 26–27 декабря 1934 года, то есть в преступлениях, предусмотренных статьей 59-3 Уголовного кодекса РСФСР».

Старцев был предан суду по обвинению «в том, что между 26– 27 декабря 1934 года на острове Врангеля, он, действуя по сговору

с начальником полярной станции острова Врангеля Семенчуком,

совершил убийство врача полярной станции Вульфсона, нанеся ему

смертельное повреждение в области черепа при совместной поездке

по острову, то есть в преступлении, предусмотренном статьей 59- 3 Уголовного кодекса РСФСР».

В обвинительном заключении указано, что преступная де-

ятельность Семенчука сопровождалась также целым рядом тяж-

ких злоупотреблений и по отношению к зимовщикам. Приблизив к себе в качестве главных помощников биолога Вакуленко – алкоголика, по общей характеристике разложившегося человека (покончив-

шего в марте 1935 года по невыясненным причинам самоубийством),

Старцева, целиком ему преданного и послушного жителя острова

91

Врангеля, Семенчук создал группу, с помощью которой он запугивал

всех других зимовщиков, прикрывал свои преступные действия и со-

ставлял различные акты, рапорты, показания, которые были под-

ложными, искажающими факты.

Такова была обстановка, созданная Семенчуком в 1934/35 году

на острове Врангеля.

В этой обстановке доктор Вульфсон резко выступал против безобразий и прямых преступлений Семенчука. Показаниями всех свидетелей, а также приобщенными к делу документами и многочисленными заявлениями, рапортами и дневниками Вульфсона ус-

тановлено, что с первых дней своей работы на острове Врангеля он

открыто боролся с Семенчуком.

26 декабря 1934 года Семенчук приказал Вульфсону выехать на мыс Блоссом для оказания помощи одному постоянному жителю. При этом Семенчук заявил, что он якобы получил вызов врача

к этому больному. В качестве проводника Семенчук командировал

Старцева.

Следствием было установлено, что никакого вызова на мыс Блоссом не было и Семенчук это выдумал. В дальнейшем на очной ставке с Фельдман, женой Вульфсона, Семенчук заявил: «Вызова к

больному не было, врач поехал по собственному желанию». Однако это утверждение Семенчука опровергается показаниями жены

Вульфсона, жены Семенчука, Старцева и всеми обстоятельствами дела, из которых явствует, что Семенчук не только говорил о на-

личии вызова, но и категорически настаивал на немедленном выезде

Вульфсона.

31 декабря Старцев возвратился один и сообщил, что 27 де-

кабря, выехав с доктором Вульфсоном из бухты Сомнительной в бухту Предательскую, во время пурги потерял доктора, что он

пытался из бухты Сомнительной вместе с Кмо искать его, но не нашел и поэтому приехал на полярную станцию сообщить о потере доктора.

По показаниям свидетеля Смирнова, Старцев, приехав 31 декабря и сообщив об исчезновении врача, заявил в ответ на предло-

92

жение зимовщиков немедленно выехать на розыски, что «все равно уже доктор мертв». По всему поведению его было видно, что он

действительно в этом твердо убежден.

По настоянию нескольких зимовщиков в ночь с 31 декабря 1934

года на 1 января 1935 года с полярной станции выехало в бухту Сомнительную несколько нарт с зимовщиками и охотниками для розысков. В первый день поисков, 1 января, зимовщик Куцевалов нашел нарту доктора к северу на расстоянии примерно шести километ-

ров от бухты Сомнительной. Нарта оказалась крепко застопорен-

ной; из восьми собак семь были живы, а одна мертва. На нарте были овчинный тулуп и оленья постель.

Труп доктора Вульфсона был найден зимовщиком Вакуленко и охотником Тагью только 5 января 1935 года примерно в двух кило-

метрах от места, где была найдена нарта. По показаниям Вакулен-

ко, труп лежал на снегу вверх лицом со сбившейся с головы шапкой. Около него на расстоянии пяти метров лежали рукавицы и неподалеку – поломанный винчестер с одной стреляной гильзой.

Согласно акту первого осмотра, произведенного в бухте Сомни-

тельной, лицо доктора было обезображено, покрыто ссадинами, шарф

вокруг шеи в крови, нос приплюснут и оторван носовой хрящ, на руках у запястья – кольцевые ссадины, одна пола кухлянки оторвана.

7 января труп доктора был привезен на мыс Роджерс и там без

вскрытия похоронен.Несмотря на то, что ряд обстоятельств да-

вал все основания предположить насильственную смерть доктора, что разговоры о Старцеве как виновнике смерти доктора появились

в первые же дни после нахождения трупа, Семенчук сам проводил

следствие и без вскрытия трупа, без всякого анализа всех обсто-

ятельств гибели доктора, основываясь исключительно на показа-

ниях Старцева, составил заключение о том, что доктор, потеряв Старцева, заблудился, бросил нарты и в пьяном виде замерз.

Акт произведенного доктором Крашенинниковым медицинс-

кого вскрытия трупа Вульфсона от 19 апреля исключал смерть

Вульфсона от замерзания или от какого-нибудь несчастного случая (падение с нарт, падение на лед, на камень и т. п.). В акте

93

указано, что по всем внешним и внутренним признакам трупа

Вульфсона можно прийти к выводу, что смерть Вульфсона могла

последовать только от удара, нанесенного в лицо и вызвавшего со-

трясение мозга.

Материалами дела установлено, что Старцев всегда был пос-

лушным и абсолютно преданным исполнителем приказаний Се-

менчука. У Старцева и Вульфсона не было никаких столкновений. Убить Вульфсона Старцев мог только по указанию другого лица и в интересах этого лица. Семенчук был заинтересован в устранении Вульфсона – единственного человека на зимовке, выступавшего

против него и опасного для него как возможного разоблачителя его

преступных действий на острове.

По показаниям свидетелей, до убийства Вульфсона Семенчук угрожал ему расправой. Предвидя, по-видимому, такую расправу, доктор Вульфсон перед отъездом, 25 декабря, оставил дома запис-

ку, в которой писал, что в случае своей гибели он просит винить

только Семенчука Как уже сказано, Семенчук, приказывая доктору Вульфсону

ехать на мыс Блоссом, выдумал, что туда вызвали врача, а между тем такого вызова не было. Проводником Вульфсона Семенчук на-

значил Старцева, ранее никогда проводником не ездившего, в то время как на мысе Роджерс находились два охотника с запада (Тагарк и

Итуй), которые могли поехать с доктором. Семенчук, однако, их отправил на север за керосином, хотя на мысе Роджерс керосин был.

Семенчук 31 декабря, получив известие о потере Старцевым докто-

ра, пытался отложить выезд на розыск до следующего дня.

По приезде в бухту Сомнительную Семенчук направил Стар-

цева на поиски на восток, в направлении, обратном тому, где, по словам Старцева, он потерял доктора.

Когда труп был найден, Семенчук вместе с Вакуленко пытался сбросить труп в лунку, что сделало бы невозможным раскрытие причины гибели доктора.

Без всякого основания, более того, вопреки всем обстоятельствам, сопутствовавшим нахождению трупа и его внешнему виду,

94

Семенчук сразу пустил версию о том, что доктор, будучи пьяным, заблудился и погиб.

Он задерживал всякие сообщения о гибели доктора, особенно

со стороны Фельдман, жены Вульфсона, проявляя исключительную

заботу, чтобы не ускользнуло из его рук проводимое им следствие и держал это следствие в секрете от всех (кроме Вакуленко).

Таковы обстоятельства дела согласно обвинительному заключению. Дело рассматривалось в Москве 17–23 мая 1936 года Верховным

Судом РСФСР.

Суд признал Семенчука и Старцева виновными в предъявленном им обвинении и приговорил их по статье 59-3 Уголовного кодекса РСФСР к высшей мере наказания.

Данное дело несколько раз подробно освещалось в печати. Оно

изложено в Сборнике речей А.Я. Вышинского (издание 1955 года), а

также в изданном Главным управлением Северного морского пути «Стенографическом отчете заседания Верховного Суда РСФСР по делу К.Д. Семенчука и С.П. Старцева».

Речь адвоката Н.В. Коммодова

Я не скрываю от себя, товарищи судьи, всей тяжести своего положения как защитника Семенчука. Не так страшны улики, как страшно то непосредственное, живое впечатление, которое получается после проведенного судебного следствия. Страшно настроение, которое создается в результате этого впечатления. Временами это настроение сгущалось до такой степени, что, казалось, в этом большом зале не хватает воздуха, чтобы свободно дышать, и для меня самое ужасное то, что с начала процесса и до конца его не было ни одного просвета, ни одной светлой точки. Приходит свидетель и рассказывает жуткую картину зимовки на острове Врангеля; приходит другой и подтверждает эту картину; приходит третий и усиливает ее; приходит четвертый и вносит новые отрицательные черты – и так без конца. Какое должно быть нарастание впечатлений!

95

Но мало этого. Мы имели не только свидетелей, которые были здесь, но и безмолвных свидетелей далекой Арктики, приславших нам письменно свои показания. Вам было оглашено письмо Таяна. Это письмо простого, бесхитростного, честного эксимоса ранило наше сердце, и только большая судебная тренировка удерживала от того, чтобы не вскрикнуть от боли. При таком положении понятно, с какой силой мои процессуальные противники должны были подводить обвинительные итоги этого дела. Государственный обвинитель рисовал вам две контрастирующие картины зимовки на острове Врангеля – при Семенчуке и при Ушакове и Минееве. Он противопоставил восьмимесячную зимовку на острове Врангеля приблизительно такому же периоду героической эпопеи челюскинцев.

Я противопоставлю одно – тот ряд глубоких сомнений, которые были у меня, когда я изучал это дело, и которые не оставили меня и после того, как я выслушал обвинительные речи. Я противопоставлю ряд этих сомнений как предостережение против возможной судебной ошибки потому, что они не дают мне права, как защитнику, присоединиться полностью к обвинительным выводам. Я должен это сделать по долгу и по совести.

Семенчуку вменяются две категории обвинений.

Первая – идущая по линии служебной, – это что он, как начальник острова, не понимал своего назначения, не понимал существа той национальной политики, которую проводит советская власть, издевательски относился к людям, лишал продовольствия местных жителей, сорвал им охоту, – одним словом, весь тот комплекс служебных преступлений, о которых красноречиво говорили свидетели и еще красноречивее – государственный обвинитель.

И вторая категория обвинения – в преступлении, которое по своей жестокости и гнусности может быть равно всем предыдущим преступлениям, – это организация убийства доктора Вульфсона. Внутренняя связь между этими двумя преступлениями заключается, по мысли обвинительного акта, по мысли

96

тех обвинительных версий, которые здесь были представлены, в том, что второе преступление должно было покрыть первое.

Второе преступление имеет производный характер, оно было сделано с целью скрыть следы первого преступления

– устранить опасного свидетеля. Я прошу на это обратить внимание, потому что, если в уголовном деле мотив играет вообще большую роль, то в таком уголовном деле, как убийство, мотив играет первостепенную роль. По мотивам мы квалифицируем убийства из ревности, из корысти и других низменных побуждений. В настоящем деле мотив был четко, выпукло указан в обвинительных речах как мотив устранения опасного свидетеля своих преступлений.

Ядолжен вам сказать, товарищи судьи, что наша уголовная хроника и вообще всякая уголовная хроника знает такого рода преступления. В 1895 году в Пензе слушалось одно из знаменитых дел нашей русской уголовной хроники – убийство Болдыревой. Тальма убил генеральшу Болдыреву с целью ограбления, тут же убил горничную ее Савинову, а затем, чтобы скрыть следы преступления, облил все керосином и поджег.

Япривожу этот пример как иллюстрацию своей мысли, как случай, в котором есть мотивы, сходные с данным делом. Там другая обстановка, но мотивы схожие. Совершенно несомненно, что поджог должен был скрыть преступление. Убийство Савиновой имело целью устранить опасного свидетеля своего преступления, так как она одна жила с Болдыревой. И вместе с тем это дело загадочное и темное. Об этом можно судить хотя бы потому, что Тальма после многих лет каторги был досрочно освобожден.

Таким образом, мотивы преступления, указанные по настоящему делу, в уголовной хронике встречаются. На этом же примере я попытаюсь доказать достаточность мотивов в первом случае и полную недостаточность мотивов убийства в настоящем деле. Но прежде чем перейти к одной из основных тем своей речи, я остановлюсь на первой категории преступлений,

97

которые совершил Семенчук. Мне было ясно с самого начала, и я не ошибся, что обвинение очень сильно и ярко остановится на служебных преступлениях Семенчука по трем основаниям. Во-первых, потому что эти преступления имеют большое политическое значение. В этом смысле очень правильную оценку дал государственный обвинитель. Во-вторых, служебные преступления Семенчука ярко характеризуют нравственность его, а ведь существуют две философские категории по такого рода делам – мотив и лицо. Есть из-за чего убивать, и есть человек, который способен убить. И третье соображение – первое преступление является нравственной уликой для второго преступления.

Вот почему на этих служебных преступлениях, так ярко обрисованных свидетелями, остановился внимательно и государственный прокурор. Мне это понятно, и я должен прямо сказать, что позиция обвинения в этом вопросе неуязвима. Я допускаю преувеличение со стороны гражданки Фельдман – она прошла через горнило тяжелых страданий, у нее осталось чувство негодования, может быть, обиды, скорби, как хотите назовите. Это заставило ее иногда утрачивать перспективу справедливости. Я понимаю допущенное преувеличение и со стороны других свидетелей-зимовщиков. Но если бы я даже внес в их показания известные коррективы, то все же отрицательного материала остается достаточно для того, чтобы преступление Семенчука признать исключительно значительным. Оно тем тяжелее, что совершено в условиях далекой Арктики над местным населением, которое до прихода советской власти в течение долгих веков не знало ни света, ни тепла, ни радости, ни уюта.

Я все это понимаю. Но когда от этих преступлений хотят перекинуть арку, мост ко второму преступлению, я возражу: здесь есть логический провал. Я сдам обвинителю без боя позицию по защите преступлений первой категории. Здесь не убедишь ни вас, ни самого себя. Но когда мне говорят, что

98

второе преступление явилось мотивом для покрытия первого, я скажу: оно должно быть не просто мотивом, а именно тем мотивом, который должен был вести к желанной цели. А я сделаю попытку доказать, что средство, которое избрано для покрытия преступления, в настоящем деле приводит к обратному результату.

Одних ссор и недоразумений недостаточно. «Сорвите крыши с ваших домов, – сказал один оратор, – и вы увидите много ссор, но преступления на этой почве чрезвычайно редки». Итак, мотив: убить доктора Вульфсона – устранить опасного свидетеля. Скажу откровенно: такого мотива в этом деле я не понимаю. Я приводил дело Болдыревой. Там мотив убийства Савиновой понятен, потому что этой свидетельницей замыкается вообще круг свидетелей преступления, и когда Тальма после двойного убийства поджигал дом, он думал, что все улики сгорят в огне. Правда, он не рассчитал – раньше времени приехала пожарная команда. Но во всех преступлениях Тальмы есть логическая последовательность. Ну, а здесь? Разве свидетелем тех безобразий и преступлений, которые творил Семенчук, являлся один Вульфсон? А скажите, пожалуйста, разве не опасна была свидетельница Фельдман, разве менее опасен был свидетель Старцев, разве менее опасен был любой зимовщик, до жены Семенчука включительно? Вам нужны доказательства? Извольте! Кто составляет контингент свидетелей по этому делу? Те же зимовщики. Таким образом, вы имеете ряд свидетелей, из которых ни один не является менее опасным для Семенчука, чем доктор Вульфсон, а после совершения преступления каждый из них становится более опасным, чем живой Вульфсон.

Вот как надо поставить вопрос.

Считаете ли вы, что при тех условиях, о которых я вам говорил, этот мотив убийства доктора Вульфсона мог привести к желанной цели?

99

Я помню, как в одном крупном процессе об отцеубийстве, где вопрос шел о том, совершено ли преступление в состоянии патологического или физиологического аффекта, я спросил специалиста-психиатра: может ли он дать такую научную формулу, по которой мы сами могли бы судить, в какой степени нормального или патологического состояния человек совершил преступление. Он ответил: «Чем больше целесообразности в действиях преступника в момент совершения преступления, до преступления и после него, тем больше вероятия, что человек действует разумно и нормально».

Мы не считаем Семенчука сумасшедшим, но целесообразности в его действиях я не вижу. И те улики, которые прекрасным предварительным и судебным следствием собирались так тщательно, так усердно и на которых теперь построена целая система обвинения Семенчука, меня лично не убеждают в целесообразности его действий. Разрозненные косвенные улики могут быть системой доказательств, если есть основная обвинительная база в виде поставленной цели при достаточном мотиве преступления.

Что же происходит в данном случае? Я живо представляю себе картину замысла Семенчука. Доктор Вульфсон устранен. Ну, а что же дальше? Разве этим устранены все остальные свидетели безобразий? Ни в какой мере. Наоборот, прибавляются еще новые свидетели еще более гнусного преступления – Вакуленко, Старцев, Тагью и другие. Что делать с ними?

Их тоже необходимо устранить? И что я прав в своих логических предпосылках, лучше всего доказывается тем, что здесь в речах проскальзывало предположение о том, что и Вакуленко убит, а не покончил жизнь самоубийством. Такое предположение высказывал и гражданский истец. Все эти намеки мне понятны. Гражданский истец понимал, что устранить одного Вульфсона неубедительно. Вот почему он хотел расширить круг свидетелей, которые были опасны, а после смерти Вульфсона стали вдвойне опасны. Отсюда начались у него поиски предположений: не убит ли тот или другой из свидетелей, кро-

100