Взгляд на петербургское искусство 2000-х годов. Сборник статей

тированной несколько лет назад статуи. Выставка в Манеже занимательно и корректно рассказывает ис торию «Рабочего и колхозницы» на фоне террора и эн тузиазма тридцатых.

Проект Русского музея представляет творчество Мухиной ретроспективно и без акцента на советские сюжеты. В этом тоже есть смысл, поскольку о знаме нитом скульпторе чаще всего вспоминают как о яр кой представительнице тоталитарного искусства. Это, конечно, так. Мухина – автор памятников Свердлову и Горькому, Сталинская премия присуждалась ей пять раз, причем дважды первой степени. Как нико му другому, ей удалось запечатлеть неистовый энту зиазм советской жизни, иррациональный утопиче ский порыв и жертвенность. В конце концов, в со перничестве двух тоталитарных империй на Всемир ной выставке 1937 года в Париже победа была за СССР

втом числе благодаря циклопической скульптуре Му хиной.

И, тем не менее, достаточно вспомнить жизнен ный путь художницы, чтобы понять, что она форми ровалась в совсем другой культурно политической ситуации. К социализму она пришла не под воздей ствием советской пропаганды, а будучи воспитанной

внародно демократических традициях XIX в. Эсте тически одна из создательниц пантеона советской культуры была настолько же далека от соцреализма, как ее учителя Константин Юон, Илья Машков и Бур дель. Именно последовательной модернисткой пред ставляют Мухину кураторы ГРМ. Этот ход вполне при вычен после того, как последние лет пятнадцать в Гер мании и России активно ищут связи тоталитарной культуры с символизмом, авангардом или ар деко. Однако именно про Мухину еще не было ни выста вок в таком ключе, ни книг. Это странно, поскольку

даже в «Рабочем и колхознице» есть совершенно мо дернистская деталь: развевающийся на ветру шарф весом пять тонн, над которым инженеры ломали го ловы не одну неделю. Хотя в нем не было ни капли идеологического содержания, он стал поводом для обвинения художницы в саботаже. Автором доноса был бдительный директор завода.

Творческая биография Мухиной не похожа ни на производственный роман, ни на материалы агитпро па. После учебы у знаменитых художников модерни стов она пробует силы как оформитель в театре Таи рова. Ее друзья – молодые авангардисты Любовь По пова и Александра Экстер. Во время Первой мировой художница работает сестрой милосердия, тогда же встречает военного врача Алексея Замкова, за кото рого выходит замуж. Затем революция, участие в ле нинском плане монументальной пропаганды, препо давание во ВХУТЕИНе, большие надежды на новую власть, декларирующую воплощение старой мечты об обществе равноправия и общего блага. Вскоре ее и мужа отправляют в ссылку в Воронеж, наступает раз очарование в коммунизме – но не диссидентское от торжение его. И Мухина, и ее супруг могли не верить в советский режим, но они разделяли социалистиче ские ценности. Свою жизнь они строили как гумани стическую миссию, пусть в наше расчетливое время это звучит если не подозрительно, то наивно. На над гробии Замкова написано: «Я сделал для людей все, что мог». Рядом, на могиле его жены: «И я тоже». Не стоит искать в этом пафосе нотки лицемерия элиты, приближенной к кремлевской верхушке. Замков, ле чивший Куйбышева, Горького и Цеткин, был осуж ден за создание нового лекарства гравидан, которым заинтересовались зарубежные коллеги. Одним из аб сурдных дополнительных обвинений по его делу была

кража опытного запаса мочи из мединститута. Мухи на, вернувшись после триумфальной выставки в Па риже, ждала ареста. На ее глазах инженеров, разрабо тавших уникальный каркас для 25 метровой статуи из хромоникелевой стали, использованной в скульп туре впервые, одного за другим отправляли по этапу. Неистовый энтузиазм, замешанный на страхе и готов ности стать жертвой слепого народного порыва, – жут кая правда о сталинском времени. Неоклассическое искусство Мухиной, в котором есть столько модерни стских мотивов и сюжетов, как раз говорит об этом древнем священном ужасе. О художнике, который вещает от имени масс и готов расплачиваться за это собственной жизнью.

В корпусе Бенуа будет показано двести скульп тур, рисунков, произведений печатной графики и де коративно прикладного искусства. Впервые выстав ляются три ученические работы и серия плакатов с портретами деятелей мировой кооперации. Широко представлены в экспозиции объекты из стекла, вы полненные накануне Второй мировой войны в Экс периментальном цехе Ленинградской зеркальной фабрики, который возглавляла Мухина. Созданные позднее вазы и декоративные произведения строгой дугообразной линией близки к классическим образ цам ар деко. Если бы разговоры о том, что граненый стакан, хотя бы с ободком, был изобретен Мухиной, были обоснованы, он бы прекрасно вписался в экс позицию. Столь же характерны для модернистской пластики портреты деятелей культуры тридцатых – Галины Улановой, Александра Довженко и др.

Узнавать в советской классике традиции дорево люционного искусства интересно в первую очередь широкой публике. Сведущие в искусстве занимают ся этим давно. Исторического описания и реставрации

советского искусства недостаточно для того, чтобы оно стало частью современной жизни, а не остава лось вещью, про которую, вслед за знатоками, услы шат неискушенные зрители. Пусть «Рабочего и кол хозницу» скоро водрузят, как и прежде, на ВДНХ. Пусть постамент будет в три раза больше старого, со ответствуя размерам павильона Бориса Иордана на парижской выставке. Но не потешно ли будет смот реться восстановленный шедевр на фоне построен ных тут же торговых центров и монорельсовой вет ки метро? По замыслу Мухиной, памятник должен был быть установлен на Воробьевых горах либо на Стрелке Москва реки, где теперь высится Петр. Реа лизовать одну из этих идей было бы, возможно, по дарком на юбилей, не уступающим двум историче ским выставкам.

2009

Грамматика позднего социализма

Михаил Герман. Сложное прошедшее. СПб.: Искусство СПБ, 2000.

Гриша Брускин. Прошедшее время несовершенного вида. М.: Новое литературное обозрение, 2001

Мемуары известного петербургского искусство веда Михаила Германа выдают в авторе подлинного галломана и даже названы глагольным временем из французского, которого нет в великом и могучем. В воспоминаниях Гриши Брускина – московского ху дожника, ныне живущего в Нью Йорке, – ушедшая эпоха не переводится на иностранный, но упрекнуть

автора в русофильстве сложно. Обе книги – беллет ризованные автобиографии, изданные в жанре семей ного альбома. Оба автора – ключевые фигуры в про фессиональной среде, не стремящиеся стать героями большой истории или массовой культуры. В воспо минаниях они рассказывают личную историю, и, тем не менее, взятые вместе, две книги представляют ис торию интеллигенции эпохи позднего социализма. Михаил Герман и Гриша Брускин принадлежат к раз ным поколениям, представляют разные города, зани маются разными профессиями. Петербургский искус ствовед вырос накануне и во время Второй мировой, был в эвакуации, помнит послевоенную разруху и встретил «оттепель» в зрелом возрасте. Юность мос ковского художника пришлась на «оттепельные» годы, выставляться он начал в семидесятые и состо ялся после «перестройки», переехав в Штаты. Первый нарисовал в мемуарах подробный портрет эпохи и по ставил точку в 1991 году, когда империя распалась. Второй написал воспоминания с открытым концом, рассказав комичные и жутковатые истории о себе и своих знакомых.

Книга Михаила Германа – одни из первых ме муаров об эпохе позднего социализма, которые мож но поставить в один ряд с классикой мемуарного жанра. Исторически это время завершается как раз в наши дни, когда герои, свидетели и очевидцы пишут и издают воспоминания. Как и заведено, среди ме муаристов есть обиженные авторы, которые хотят свести счеты с прошлым. Есть возмутители спокой ствия, пытающиеся оживить ситуацию скандальны ми подробностями (Виктор Топоров). Некоторые ли тераторы отстаивают свободу вымысла в неверной работе памяти (Анатолий Найман, Дмитрий Алек сандрович Пригов). Другие стараются запечатлеть

нелепость и бессвязность жизни в медленно разру шавшейся империи (Андрей Сергеев, Владимир Уфлянд). Найдутся и те, кто стремится в герои зад ним числом.

Михаилу Герману удалось увлекательное бел летристическое повествование. «Сложное прошед шее» – итог сорокалетней работы искусствоведа, ко торый посвятил себя истории русского и европейско го искусства. Как и в написанных им биографиях ху дожников Нового времени, в этих мемуарах есть лич ная история автора, зарисовки из повседневной жиз ни и точные суждения об эпохе. Михаил Герман рас сказывает о своей жизни на фоне исторических со бытий – начала «холодной войны», возведения Бер линской стены, разгрома «Нового мира» Твардовско го. На заднем плане – неприметные детали, из кото рых строится повседневность: лакомства в довоенных кафе, детские игры тридцатых годов, грубый деревен ский быт в эвакуации. В «Сложном прошедшем» мож но найти немало проницательных суждений о жизни при тоталитарном режиме. Впрочем, не стоит думать, что эти воспоминания чересчур серьезны:

…когда Анне Петровне [Остроумовой Лебедевой] кто то попенял, что она не заботится о своих делах, мол, «под лежачий камень вода не течет», она ответила: «Но и говно не заплывает».

Почти четверть книги посвящена путешествиям за границу, в первую очередь – во Францию. Мемуа рист видит себя путешественником, сошедшим со страниц «Образов Италии» Павла Муратова – книги, которую он считает образцом искусствоведческого письма:

«Осколки еврейской Помпеи», знакомство с ин теллигентами из «бывших», учеба в художественном училище, путешествия по Союзу, начало карьеры – читатель посвящен в основные вехи биографии ху дожника. Она нарисована в жанре комиксов или анек дотов. Гостивший в Москве француз Жан Мишель находил много позитивного в советской действитель ности: в хамстве официантов он видел отсутствие стра ха потерять работу. Уголовник Леха для расправы над обидчиками подумывал применить ролевые игры: «…привезу и велю ползти по полу. Пусть думают, что они – Мересьевы. Или отправлю в Шушенское учить устав КПСС». Происходящее абсурдно, окружающая действительность гротескна, игра обретает серьез ность, лишь оборачиваясь кошмаром. Чудаковатый эстрадный конферансье Глебочка, подрабатывавший на новогодних елках стариком Хоттабычем, повесил ся после смерти дочери и двух жен. В книге Брускина время распадается на фрагменты, которые может свя зать насмешка или страх. Избавиться от этого ощу щения истории оказалось сложно. Художник уехал в Америку в конце «перестройки» после знаменитого аукциона «Сотбис». На нем его картины были прода ны за крупные суммы, но деньги достались чиновни кам.

Брежневское время обладало некоей наркотической дре мотностью, в которой, как в тине, сравнительно вяло вос принимались даже трагические события и все можно было превратить в анекдот,

– пишет Михаил Герман с обстоятельностью ис торика. В этих книгах воспоминаний строится грам матика позднего социализма. Мемуары Гриши Брус кина рассказывают о недавнем прошлом как о «про

стом советском гиньоле». Это горький смех над авто биографией, превратившейся в анекдот или бессвяз ную историю. Историк с либеральными взглядами, Михаил Герман описывает распад советской империи. Абсурдный режим остался в прошлом, настали дру гие времена – «темная весна» девяностых. Для пол ноты картины недостает воспоминаний образцового чиновника из Союза художников, но в издательских планах на ближайшее время их точно нет.

2001

Неточности перевода

Светлана Бойм. Общие места: Мифология повседневной жизни.

М.: Новое литературное обозрение, 2002

Книга Светланы Бойм «Общие места: Мифология повседневной жизни» была написана по английски и издана почти 10 лет тому назад. Рецензировать ее содержание не совсем своевременно. О монографии известного культурного антрополога из Гарвардского университета писалось неоднократно. Сами отклики на нее могли бы послужить материалом для отдель ного обзора. Книга принесла автору популярность в славистических кругах и стала частью интеллектуаль ной истории постсоветского периода. Между тем, на родине автора, эмигрировавшего в далеком и тревож ном олимпийском году, «Общие места» до последнего времени были известны узкому кругу гуманитариев, ориентированных на американскую и европейскую сла вистику. Русский перевод – отдельная и чрезвычайно

любопытная история, сюжеты и развитие которой да леко не так ясны, как может показаться на первый взгляд. Вряд ли можно с определенностью сказать, где на бескрайних просторах Отечества есть место для культурологических исследований Восточной Евро пы, которые совсем недавно называли советологией.

Книга Бойм предлагает иной ретроспективный взгляд на недавнее советское прошлое. Эта версия вызывает возражения не только в силу другого опы та, на котором основывается авторская точка зрения, но и принадлежностью к эпохе романтизированной демократии. Повседневность, о которой идет речь, если и осталась, то как атавизм десятилетней давнос ти (советский дизайн, коммуналки). Общие места, описанные Бойм, сегодня смотрятся в стиле ретро (ком мунистические лозунги, «духовность» русской куль туры, графоманские маски в концептуализме, стеб). Хиты Бутусова, бестселлеры Пелевина, «Брат 2», блеск и нищета Рунета – эпизоды движения от романтики к прагматике, подытоженные несколько лет назад, в том числе на страницах спецвыпуска «Художественного журнала». В течение последних лет произошли из менения, которые ставят под вопрос описание семи десятых девяностых с помощью постструктуралист ской культурологии. В ситуации ретроспективного пе реживания недавних революций и путчей современ ность изменяется чрезвычайно интенсивно. Рассмат ривая фотографии, иллюстрирующие книгу, представ ляется, что русская версия только выиграла бы, если бы в ней был сделан акцент на том, что речь идет имен но о недавнем прошлом. Мифология повседневной жизни в данном случае по праву может быть названа исторической мифологией.

Изменения, внесенные в русскую версию, незна чительны. Сокращена теоретическая часть, добавле